Глава 23

Если бы не темный румянец, медленно проступивший на загорелых скулах Максута, я, наверное, решила бы, что мне показалось.

Что я опять все неправильно поняла. Додумала. Притянула за уши. Но нет. Он действительно смутился.

От этого у меня земля из-под ног уходит. А боль под ребрами такая, что нечем дышать. И так хочется, перекинув с больной головы на здоровую, обвинить во всех бедах его. Но… Что он, по большому счету, сделал? Попытался жить дальше?

Разворачиваюсь и иду наверх. Сил бежать больше нет. Я еле плетусь.

В комнате темно. Только фонарь за окном отбрасывает на пол полоску холодного неживого света. Я сворачиваюсь клубком на кровати, поджав колени к животу. Как же больно. Ну почему так больно-то?

Почему-почему… Потому что ты его любишь, дура!

Да… Все так. Люблю настолько сильно, что у меня ноль идей, где найти мотивацию жить дальше… без него.

Максут останавливается у двери и негромко меня окликает:

— Зуль.

Голос низкий. Уставший. Он явно не ожидал от меня такой подставы.

— Ты спросила кое-что важное, но, как всегда, не дала мне и слова вставить.

— Валяй…

— Я хочу участвовать в жизни ребенка.

Горло отчаянно дергается. Да так сильно, что становится трудно дышать. Медленно поворачиваю голову.

Максут стоит, прислонившись плечом к косяку, отбрасывая огромную тень.

— Правда? — спрашиваю тихо.

Он хмурится.

— Ну, конечно.

Несколько секунд смотрим друг на друга. Потом Максут тяжело выдыхает и проводит рукой по затылку.

— Хочу видеть, как он растет… На самом деле я давно готов к отцовству, просто все как-то не складывалось.

Сердце пропускает удар.

— Или она, — сиплю я. — Вдруг это девочка?

— Да, вдруг, — кивает Максут. — Мне без разницы. Я хочу видеть все, Зуля, — продолжает он, не сводя с меня глаз. — Хочу быть рядом, если тебе вдруг захочется понюхать шпалы посреди ночи. Хочу видеть, как у тебя вырастет живот. Как он впервые тебя пнет.

Губы начинают дрожать. Втягиваю их в рот и прикусываю...

— Нюхать шпалы? — уточняю сипло.

— А это... Реальный случай из жизни друзей, — криво усмехается Максут, проходя вглубь комнаты. — У тебя разве не было таких приколов?

Честно пытаюсь вспомнить, но… Не могу. Как-то не было у меня времени в процессе предыдущих беременностей даже на то, чтобы к себе прислушаться.

— Это было так давно, что я уже и не помню.

Максут кивает. Замолкает на секунду и вдруг выдает:

— Я к тому, что нам действительно лучше жить вместе. Я бы предпочел делать это, официально оформив отношения. Сама подумай — как мы будем объяснять детям мое здесь нахождение?

— К-каким детям?

— Твоим. Взрослые ведь парни. Какой я им подам пример, если все останется так, как есть?

И что тут скажешь? Объективно, он все правильно разложил. Только…

— А Максалина как же? Организуешь для нее второй дом? У мусульман, вроде бы, разрешено многоженство… Или просто будешь бегать от меня к ней?

— Да нет у меня ничего с Максалиной! Я ее даже не знаю. Это мама решила нас познакомить, когда мы с тобой… — Максут приглаживает бороду. — Когда случилось то, что случилось. Мне сильно фигово было. Вот мама и решила, что это поможет мне переключиться. Я так не думал. И не думаю. Не возражал, чтобы ей было чем занять голову. Лучше пусть она мою личную жизнь устраивает, чем плачет над судьбой мудака-Абаса…

Ах вот как? Ну… В его словах есть резон.

— Она не знала, да? Что он…

— Нет, Зуля. Конечно, нет.

— А ты?

— Для протокола интересуешься или так? — хмыкает Максут. Я деревенею. Нет. Ничего у нас не получится. Мои подозрения всегда будут стоять между нами. Он никогда не забудет. И это понятно.

— Меня отстранили от дела. Слушай, Максут, — нервничаю. — Ты езжай домой. Обдумай все как следует. Я, конечно, была неправа. Мне жаль, что так получилось, но жить, посыпая голову пеплом, я не хочу. И не буду.

Максут кивает. Закрывает глаза. Щелкает пальцами и заявляет:

— Готово. Я все обдумал.

После чего стремительно пересекает комнату, ложится рядом со мной и, разведя полы халата, прикладывает ухо к животу. И что-то во мне от этого действа с хрустом ломается. Так сходят с вершин ледники. Так рушатся стены, которые годами казались несокрушимыми. Так исчезают мои решимость, гордость, самостоятельность — всё-всё, за что я держалась. Во мне столько нежности, отчаяния, любви, что я не могу с этим всем бороться. Я готова его принять. Даже если он сейчас со мной просто из жалости. Или из чувства долга. Я вообще не хочу думать, почему он здесь! Главное, что вот он.

Рука поднимается над его головой. Я зарываюсь дрожащими пальцами в его короткие волосы. В ушах пульсирует… Это самый душераздирающий момент в моей жизни.

С ума сойти. Ерзаю. Максут невольно цепляется взглядом за оголившуюся грудь. Она тоже немного изменилась.

— А какой срок? — он отводит глаза. А я не пойму, почему отводит. Ему неприятно смотреть? Или напротив?

Ни уточнить, ни ответить не успеваю. Потому что у него звонит телефон. Максут дергается, достает айфон из кармана и хмурится, взглянув на экран.

— Это мама. Я обязан ответить.

И прежде, чем я успеваю пробормотать «да, конечно», отвечает на своем языке, ясно давая понять, что не хочет, чтобы я узнала, о чем они говорят.

Обидно? Да, наверное. Я погружаюсь в свои эмоции и далеко не сразу обращаю внимание на то, что Максут, общаясь с матерью, выглядит довольно возбужденно. А еще, кажется, он зол. И озабочен. И взвинчен.

— Что случилось? — интересуюсь, когда он возвращает в карман телефон.

— Я отъеду. Абаса арестовали, — бросает Максут, на ходу поправляя одежду и косясь на меня из-под насупленных бровей.

— Не смотри на меня так, пожалуйста. Сказала же — меня отстранили, — в отчаянии лепечу я. — Я понятия не имею, что происходит. Передо мной никто не отчитывается.

— Да понял я, Зуль. Все окей. Но мама… Ей сложно это все пережить. Я с ней побуду, пока ситуация не утрясется.

— Оно не утрясется. Он сядет… — шепчу я.

Максут, дошедший уже до двери, останавливается. Оборачивается и хмыкает:

— Ты же говорила, что ничего не знаешь.

— Теперь не знаю, да… Но материалы на твоего брата собирала я. И там хватит доказательств, чтобы надолго его упечь.

Подвиснув на пару секунд, Максут кивает и выходит из комнаты, оставляя меня гадать, что теперь будет.