Эпилог
Просыпаюсь сама. От того, что выспалась. Сонно потягиваюсь. Откидываюсь на подушки и лежу несколько секунд, с улыбкой глядя в потолок.
За окном буйствует весна. Теплая, ранняя. Вовсю заливаются птицы. Из приоткрытого окна тянет тонким ароматом зацветающих абрикосов. На ветках яблонь возле террасы проклевываются первые листья. Солнце ложится на пол длинными золотистыми полосами.
Все идеально, но… Чего-то не хватает. Поворачиваю голову. Половина кровати пустая. Конечно. Максут никогда не умел долго лежать без дела. Да и вряд ли бы я смогла выспаться, если бы кое-кто не занялся нашим сыночком… Стать матерью девочки мне так и не удалось, но такому папочке, как Максут, просто показано воспитывать сына. Так что я не в обиде.
Спускаюсь по лестнице и невольно замираю.
В гостиной на ковре сидит мама Максута и покачивает качельку с Тимуром. Тот не спит и, сосредоточенно пыхтя, слюнявит погремушку.
— Выспалась, родная?
Смущенно киваю. Несмотря на все мои опасения, Ойдин относится ко мне как к родной дочери, которой у нее никогда не было. Зря я боялась осуждения и того, что она меня возненавидит. Эта замечательная женщина приняла меня, не моргнув глазом. Может быть, потому что слишком любила сына, а может, из-за Тимура — ее обожаемого внучка. Или из-за того, что я, в общем-то, ничего плохого не сделала. Сделал ее сын…
Однажды я осторожно спросила Максута:
— Она меня не винит?
Он тогда долго молчал, а потом сказал:
— Мама любит Абаса, Зуль, но она никогда бы не стала закрывать глаза на то, что он сделал. Или как-то его покрывать. А еще она прекрасно понимает, какую важную работу ты делаешь. И очень гордится тем, что у нее такая невестка.
Сказать, что мне было приятно такое неожиданное признание — ничего не сказать.
— Сейчас сварю нам кофе, — улыбаюсь я, подходя к Ойдин и целуя ее в щеку. И именно в этот момент на пороге гостиной показывается Максут, румяный после улицы.
При виде мужа у меня привычно сжимается сердце. Люблю его так, что никого больше не вижу!
Год прошел. Целый год. А я все так же зависаю взглядом на его плечах, руках, темных глазах и пла-а-авлюсь, как смола на солнце.
— Отдыхайте, я все сделаю.
Хочу возразить — он и так столько для меня делает, что я не успеваю записывать должки. Но Максут подходит ко мне вплотную, будто между делом касается ладонью поясницы и быстро, пока Ойдин возится с Тимуром, целует в губы, не давая и слова вставить.
А потом отстраняется, наклоняется к сыну и чмокает уже того в крошечный кулачок.
— Мирон до сих пор спит? — спрашиваю я.
— Нет, я с утра тружусь в поте лица, — доносится от входной двери голос младшего. Мне нравится наблюдать за ними с Максутом. Да, у моих старших детей есть отец, но то, что у них появилась еще и такая ролевая модель, как Максут, не может меня не радовать. Они часто что-то делают во дворе вместе… Мальчишки многому у него учатся. Потому что Максут не избалованный и рукастый. Ну и, конечно, он для них — безусловный авторитет в том, что касается спорта, качалки и здорового образа жизни.
— Вот и славно. Труд превратил обезьяну в человека.
Мирон закатывает глаза. За год мой средний теперь уж сын еще сильнее вытянулся и раздался в плечах. Иногда смотрю на него и не понимаю, когда мой маленький мальчик успел превратиться в почти мужчину.
— Глеб не говорил, когда его ждать? — спрашиваю, усаживаясь за стол.
— Обещал к обеду, — отвечает Максут, колдуя над туркой.
После поступления в университет старший действительно перебрался к Сашке, откуда ему было гораздо удобнее добираться до учебы. Но домом для него все равно была наша дача. Глеб приезжал почти каждые выходные. Опустошал холодильник.
Подолгу торчал у Мирона, помогая ему готовиться к поступлению. И охотно возился с Тимуром, когда тот родился.
Заставляя меня вынырнуть из своих воспоминаний, во дворе сигналит машина.
— О. Ты смотри, Глеба батек подвез… — удивляется Мирон, выглядывая в окно. Я почему-то бросаю виноватый взгляд на Максута и пулей выбегаю во двор.
За этот год мой бывший муж будто поседел. Осунулся немного. И, что самое странное, так ни с кем и не сошелся. Мне его жаль, да… Я говорила. Но, честно говоря, если бы мне предложили повернуть время вспять, я бы ни за что не вернулась в ту жизнь. Максут показал мне другую. И она мне, не буду скрывать, нравится гораздо-гораздо больше. Я чувствую себя на сто процентов женщиной. Любимой женщиной. Желанной. И защищенной.
— Привет, — киваю я, выходя на крыльцо.
— Привет.
Сашка избегает смотреть мне в глаза. Глеб чмокает меня в щеку и вытаскивает сумку из багажника.
— Ты проездом? Или зайдешь на кофе? — предлагаю я скорее из вежливости.
— Да нет. Я только Глебандия подкинул. Ты хорошо выглядишь, Зуль. Тебе… кхм… на пользу это все, — неопределенно машет рукой. И ведь не поспоришь.
Я киваю и торопливо отпрыгиваю, чтобы меня не ударила открывшаяся было дверь. На пороге Максут. И Сашка тут же линяет, пробубнив какое-то невнятное приветствие.
— Ну, и чего он хотел?
— Да ничего, — фыркаю. — Завез сына.
Я прохожу в так и не запертую дверь. Молоко прибывает. И одного кофе мне мало. Хорошо бы было поесть. Но до кухни не дохожу. Максут подталкивает меня к лестнице.
— Эй, ты куда?
— Пойдем, — негромко говорит Максут мне в ухо. — Надо кое-что глянуть.
Лестница остается позади, Максут толкает меня в сторону спальни и захлопывает за нами дверь.
— Да что глянуть-то? — удивляюсь я.
— Так ли ты сладко кончаешь, как я помню, — шепчет этот гад, задирая на мне платье.
— Постой! — пищу я. — Постой. Что на тебя нашло? Ты что, меня к Сашке ревнуешь?!
— Вот еще. Не говори ерунды, — шипит, погружаясь в меня резким толчком.
— Ревнуешь, — стону я с довольным смешком. И мягко его сжимаю. Максут стонет в ответ. Снизу доносятся знакомые голоса. А мы, сбежав ото всех, урываем возможность просто побыть друг с другом…