Глава 21

Известие о том, что мой прежний номер восстановлен, здорово выбило меня из себя. Я понятия не имел, что мне делать дальше. Намного проще было жить, когда от тебя вроде как ничего не зависело. Я и жил. Периодически дергал Кирыча и тем самым затыкал пасть собственной совести, тоненький голос которой все чаще звучал у меня в голове. Я так странно себя чувствовал. Одна часть меня тянулась к Тени, а другая (так случилось само собой) намертво вросла в Яську. Я не ожидал. Я и подумать не мог, что это возможно и, наверное, поэтому так беспечно позволил тому случиться. А может, у меня просто не было шансов. Ни единого гребанного шанса устоять перед ней.

Хотя, конечно, мог бы и догадаться. Столько всего повидавший на своем пути, я ведь не очерствел сердцем. А так-то было много всего, да. Перестрелки, теракты, войны, голод в Африке, нехватка питьевой воды… Землетрясения в Японии и пожары в Бразилии. Красный крест, миротворческие миссии под эгидой ООН, эпидемии эболы и угроза полного исчезновения белых носорогов. Какие только темы я ни освещал. Зная, сколько грязи вокруг, нажравшись её досыта, я, тем не менее, верил во что-то высшее. В справедливость ли, в дружбу, любовь… Я верил. Учитывая мой образ жизни, иначе быть не могло. Самым важным для таких, как я, было понимать, ради чего это все. И я понимал. Ради справедливости, дружбы, любви…

В общем, любовь к женщине не стала для меня чем-то из ряда вон. Я был готов к этим чувствам, я им радовался, как ребенок, как никто понимая всю ценность свалившихся на меня эмоций. Я и выжил-то им благодаря, господи! Вслушиваясь в мерный стрекот калашей, с помощью которых две банды африканских повстанцев выясняли, у кого хрен увесистей, замерзший, измученный жаждой и голодом, я держался на голом упрямстве. Ну, не мог я сдохнуть, не заглянув в глаза моей Тени. Не сказав все, что чувствую, не объяснив, кем она для меня стала! Всем… всем для меня стала, да. Заполнив собой мою душу…

Так как же в нее проникла другая?

Задаваясь этим вопросом, я так и не нашел в себе сил посмотреть Яське в глаза, хотя еще совсем недавно собирался вновь сбежать к ней. Но нет. Потом, когда буря в душе уляжется. Когда притупится все, что так остро сейчас. Я подхватил распечатки документов, которые удалось нарыть, и заставил себя углубиться в их изучение. Пожалуй, полученных материалов было уже достаточно, чтобы дать делу ход, но я привык перестраховываться.

Стук в окно прозвучал для меня неожиданно. Яська никогда не приходила ко мне сама. Сердце дернулось. Даже через усеянное тысячами блестящих капель стекло ее лицо я бы узнал из тысячи.

— Привет, — улыбнулась грустно, когда я распахнул створки. — Я не вовремя? Что-то случилось?

Ничего! Наверное… Если не считать того, что её голос… её нежный голос заставляет меня дрожать от нахлынувших воспоминаний.

— Я не знаю. Просто… может быть, все скоро изменится.

У меня не было сил ей врать. Но и как ей все объяснить — я не знал, а потому лепетал что-то невнятное. Да я и сам не знал, что будет и уже ни в чем не был уверен.

— Наверное, мне не стоило приходить.

— Что? Нет! Стой!

Я дернул Яську за руку, заставляя слезть с подоконника. Чтобы выиграть время, склонился вниз, стягивая с нее изрядно грязные ботинки.

— Не говори чепухи. Просто…

— Просто, может быть, все скоро изменится? — повторила мои слова чуть звенящим от напряжения голосом. Нерв на моей щеке дернулся. Я кивнул. Черт… в конце концов, сама Яська мне ничего не обещала! Напротив! Говорила, что любит другого, и все такое. А сейчас? Сейчас тоже любит?

— Я не знаю. Все так запуталось.

Наверное, мои слова больше подходили женщине и совершенно не пристали мужчине. Но так уж случилось, что от моей мужицкой крутости, уверенности в том, что делаю и что правильно, не осталось следа.

— Да уж, — неожиданно согласилась Яна. — Запуталось, как только выпутываться будем?

Я не знал. Все так сильно переплелось, что, будь во мне чуть больше решительности и чуть меньше чувств к Тени, я бы и распутывать не стал. Обрубил концы и начал все заново. Будь во мне чуть больше решительности и меньше чувств…

— Если я предложу тебе быть со мной… — начал было я, но Яна не дала мне договорить, приложив к губам указательный палец:

— Тш… Предложения так не делают, — печально покачала она головой и, конечно, была права. Я выругался, притянул ее к себе, прижался губами ко лбу. Еще целомудренно, но уже ежась от первых всполохов страсти, проносящихся кожей.

Яна всхлипнула. Моя хорошая нежная девочка… Она действительно заслуживала самого лучшего. И хорошо, что ей хватило мудрости прервать мои бессвязные, нерешительные блеяния. Даже сейчас мне было стыдно за них, а со временем этот стыд лишь усугубится. Прежде, чем ей что-либо предлагать, мне нужно было разобраться в собственных чувствах.

— Не хочу тебя потерять…

Мы впервые говорили о чувствах. Обо всем на свете говорили, а о чувствах — нет. Не позволяли, не считали, что находимся в праве.

— Не теряй.

Яська запрокинула голову и посмотрела на меня голубыми, как бездонная озерная гладь, глазами. Такими серьезными и тревожными. Такими знакомыми и родными.

Не теряй… Мне бы ответить «не потеряю», но мой язык словно прирос к нёбу. Какой бы выбор я сейчас ни сделал — я бы в любом случае пожалел. Дерьмо. Со стоном бессилия я подхватил Яну под попку и набросился на ее рот. Развернулся резко, зажал ее между стеной и собственным телом. Лишь когда кислорода в легких не осталось, отстранился и, с шумом дыша, снова на нее уставился. А Яська уже поплыла. Веки отяжелели, взгляд заволокло, рот приоткрылся, будто приглашая меня к дальнейшему действию. Мы были так тесно прижаты друг к другу, что это давало нам потрясающее ощущение оторванности от всего другого мира. В этом контуре стен были только мы с ней, а весь остальной мир где-то там — отдельно. И все проблемы там…

Пессимист во мне все еще гудел о том, что так нельзя, что нужно разобраться и только потом срываться во что-то большее, или, напротив, в последний момент, шарахнуться прочь от края. А влюбленный мужик уже летел, летел в какую-то пропасть без дна.

Яська сместилась. Качнулась на моей ноге, потираясь промежностью, усиливая и без того острые донельзя ощущения. Я застонал, стащил с нее одной рукой куртку, дернул вверх майку, впиваясь ртом в нежную плоть ее груди. Куснул, лизнул, отстранился, чтобы полюбоваться на результат. Влажный сосок напрягся и потемнел, из-за проникающей в окно свежести кожа вокруг покрылась пупырышками. Чуть правее красовалось бордовое пятнышко — моя работа. Я зажмурился, испытывая странное болезненно чувство. Пока на ее теле находятся мои метки — Яська точно моя. С тихим рыком я сместился ко второй груди и поставил еще один симметричный засос.

— Животное, — прошептала Яська, зарываясь пальцами в мои отросшие волосы. Я промычал что-то нечленораздельное не найдя в себе сил оторваться от своего занятия. Мне было мало её. Я хотел больше и больше. Просунул руку под резинку спортивок, сдвинул трусики и накрыл влажный раскаленный бугорок. В ушах шумело от стонов Яськи, нашего сбивчивого дыхания и шелеста ветра. Может быть, поэтому я не сразу услышал все другие звуки, вдруг ворвавшиеся в наш мир.

— Это что? — осоловело хлопая глазами, спросила Яська.

— Похоже на Пашкин мопед.

Вслед за этим послышались какие-то крики и топот ног на веранде хозяйского дома.

— Что-то случилось, — забеспокоилась Яна, сползая с меня и возвращая штаны на место.

— Похоже на то…

Я не успел договорить, потому что дверь в комнату распахнулась настежь, впуская Свету.

— Пап, там такое… Ой.

Света запнулась, уставилась во все глаза на Яну. И хоть та была полностью одета, за исключением сброшенной куртки, догадаться, чем мы тут занимались, было не трудно.

— Привет, Света.

— Здрасте, — обдала ненавистью та и зыркнула на меня. В ее глазах плескалось презрение. — Так вот, чем вы тут занимаетесь, когда вас по всему городу разыскивают…

— Разыскивают? — Яна подхватила куртку, сунула руки в рукава и вопросительно уставилась на мою дочь. — Зачем?

— А там тетка какая-то рожает. Вот и подняли на ноги всех. Вам домой звонили, сюда звонили, по всему городу бегают, вас ищут… непонятно зачем, я бы вас близко к себе не подпустила…

Она бы еще много чего говорила, да только ее уже никто не слушал. Яна рванула из комнаты, как и вошла — через окно, так быстро, как только могла. Я бросился за ней следом, рыкнув на дочь:

— Пойдем со мной!

— Вот еще…

— Немедленно, Света. Я не шучу.

Во двор дома уже высыпали Валентин Петрович и баба Капа. А Яны уже и след простыл. Только удаляющиеся огни УАЗика намекали на то, что ей снова пригодилась машина отца.

— Что случилось-то? — спросил, поравнявшись с Валентином Петровичем. Тот сверлил меня взглядом и играл желваками на щеках. Думаю, лишь присутствие Светки останавливало его от того, чтобы на меня наброситься.

— Лисовская-дура рожает, — вместо сына ответила баба Капа и досадливо растерла ладони.

Лисовская? Это та, которую Яська отчитывала? С давлением и мужем-пьяницей?

— Не рано ей рожать-то? — все так же косясь на меня, поинтересовался Валентин Петрович.

— Дык, ясное дело. Иначе Яську бы всем селом не искали. Беда там какая-то.

— Так чего мы стоим? — почему-то заволновался я.

— А что делать? — прищурилась баба Капа.

— Не знаю. Но точно не стоять без дела.

— И правда. Пойду, заведу Бегемота. Может, Яське помощь какая понадобится, — заметил Валентин Петрович и торопливо зашагал через двор.

— Я никуда не поеду! — заявила Света, с вызовом глядя на меня.

— Поедешь. Нам поговорить надо.

Не знаю, зачем мне понадобилось держать Светку при себе. Может быть, для того, чтобы она сгоряча не наделала глупостей, после того, что узнала.

— Паш, поедем со мной…

— Нечего ему там делать, — обрубила Свету баба Капа. Я удивленно на нее посмотрел, и она, закатив глаза к небу, пояснила: — Ленка тоже туда примчится.

А… Вот оно что. Мог бы и догадаться! Я перевел взгляд на Пашку, который, виновато закусив губу, ковырял носком грязного кеда землю. Выглядел он при этом довольно растерянно. Будто сам был виноват в случившемся.

— Пашка-то здесь при чем? Что ж ему, сквозь землю провалиться? — окрысилась Светка.

— Света! Не надо. Я побуду дома… то есть здесь, — поправил себя Павлик, давая понять, что домом данное место он не считает.

На то, чтобы добраться до амбулатории, у нас ушло минут пять. Внутри все было, как всегда. Лишь капли крови на полу напоминали о том, что что-то случилось, да разговор на повышенных тонах за стеной.

— Степа, давай наркоз…

— А как же санавиация?

— Пока мы ее дождемся — она ноги вытянет. Кровищи-то… — присвистнул еще один мужчина.

— Юрий Борисыч, а вы давайте, двигайте отсюда. Не хватало, чтобы вас начальство увидело в таком состоянии. Как же не вовремя вы на грудь приняли… Лена, чего стоишь? Вводи Рингера, ну, я что сказала?!

Дальнейшее я помню смутно. Хотя через окно в палату видел, наверное, все, что там происходило. Капельки пота на висках Яны… и те видел. Как она работала, предельно сконцентрированная и собранная, как шевелились ее губы, отдавая тихие короткие указания или о чем-то спрашивая. Видел кровь и пот… Много крови. Я как будто снова вернулся на годы назад и увидел, как так же отчаянно Яська боролась совсем за другую женщину и ребенка. Мою жену и сына…

Этому малышу повезло. Он выжил, оглашая палату тоненьким, как писк котенка, плачем. Яна быстро передала новорожденного медсестре и вновь сосредоточилась на роженице. Без пафоса, словно это не она прямо сейчас спасла эту крохотную хрупкую жизнь. Просто делая свою работу, как и много раз до этого. А я стоял, как соляной столп, не замечая подоспевшей машины санавиации, поднявшейся суеты, да вообще никого не замечая, скованный какой-то невиданной раньше гордостью за свою женщину. И просто любил её. С потрохами, сдаваясь этому чувству.