Глава 11

Награждение проходило в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. Привезли нас заранее, расставили по ранжиру. Коротко, но емко проинструктировали: как подходить, что и куда говорить. Все, даже те, кому здесь не в новинку, внимали молча. Естественно, что по нужде все успели сходить загодя, так что эта часть ценных указаний осталась без отклика. Генералы, полковники, лейтенанты. Всего двадцать шесть человек. Все отглаженные, подтянутые, благоухающие шипром. Рядом стоял белобрысый младлей из летчиков. Его лицо было в красных пятнах от волнения, глаза шальные, озирается вокруг, как пацан.

– Тебя за что награждают? – шепнул я.

– За воздушный таран под Москвой, – ответил белобрысый, продолжая вертеть головой во все стороны. – Еще в августе объявили, но все тянули с вручением. Эх, красота! Ты тут раньше бывал уже?

– Нет, в первый раз, как и ты, – ответил я. До Кремля судьба ни разу не добросила, весь заработанный иконостас на месте вручали, то комполка, то комдив. Один раз только генерал Кошевой отметился, который потом на Параде Победы командовал сводным полком от Третьего Белорусского.

– Жаль, не фотографируют, вот бы ребятам показать, – продолжал восторгаться мой сосед. – Никогда такого не видел!

– А что дали? – спросил я его. Надо же парня отвлечь немного, а то сейчас не выдержит, пойдет позолоту на стенах трогать.

– Героя!

– Силен! – кивнул я. Везунчик, что говорить, после такого… У них там, у летунов, безбашенных хватает.

Я поразглядывал шикарные позолоченные плафоны, мозаичный пол. Между четвертой и пятой люстрами на потолке были заметны следы недавнего ремонта. Да, видно только если присмотреться, хорошо сделано, но меня не проведешь, глаз наметан. Невольно посмотрел на пол в том же районе. И тут паркет свеженький, хорошо видно, что меняли не позже пары месяцев. Он даже блестит сильнее.

– В июле во дворец немецкая бомба попала. – Младлей увидел мой взгляд, кивнул в сторону пола. – Проломила крышу, перекрытия, но не взорвалась, развалилась.

– Большая?

– Двести пятьдесят килограммов. У нас в полку майора сняли за то, что пропустили бомбардировщик к столице. Скандалище в подмосковных полках ПВО был тот еще.

– После этого велели таранить немецкие самолеты?

– Нет, что ты! Я просто высадил весь боезапас до ручки, а «юнкерс» все прет и прет. Ну я и срубил ему крыло.

– Молодец!

Младлей повернулся ко мне, осмотрел еще раз петлицы, орден:

– А тебя за что? Ты же из военинженеров? – Казалось, он даже немного удивлен, что представителя такого неромантичного рода войск за что-то вообще можно наградить. Да еще и не первый раз. У нас же там ни одного самолета нет, одни лопаты. – Что дают?

Я посмотрел на Кирпоноса, что стоял в начале шеренги. Генерал мне так и не сказал, чем наградят. Наверное, опять дадут «Красное Знамя».

– Без понятия.

– Должны были довести. Непорядок, – покачал головой белобрысый и сам себя оборвал: – Тихо! Идут!

Двери зала открылись, вошли Калинин и Берия. Последний с удовольствием оглядел наш выровнявшийся строй, заметил меня. И вроде даже подмигнул. Я выругался про себя. Вот не радуют меня такие знаки внимания со стороны наркома НКВД.

Михаил Иванович Калинин коротко – минут на тридцать – толкнул речь. О наших боевых заслугах, подвигах. Не очень зажигательно произнес. Возраст уже почтенный все-таки. Начальники внимали всесоюзному старосте с некоторой скукой, разве что не зевали. А вот майоры и лейтенанты буквально поедали его глазами.

Закончив, Калинин начал вызывать к себе по одному награждаемых. Прикалывал награду, вручал папочку с приказом. Долго жал руку. Кирпоносу дали то самое «Красное Знамя», что я прочил себе. А мне… дали Героя!

– Служу Советскому Союзу, – на автомате произнес я. Вот уж не ожидал!

Калинин приколол мне на китель сразу две награды – Золотую Звезду и орден Ленина.

– Поздравляю! – Белобрысый младлей толкнул меня локтем, когда я вернулся на место в строю. – Надо бы обмыть?

Награждение закончилось, в зал зашли официанты с подносами. Нам раздали бокалы с шампанским, Калинин предложил тост за гениального полководца, товарища Сталина, под мудрым руководством которого мы сломаем фашистской гидре шею уже в этом году.

– У гидры несколько шей, – шепнул подошедший Кирпонос.

Мы дружно чокнулись, выпили шипучки. Шампанское ударило в нос, я чуть не закашлялся.

– Поздравляю! Заслужил! – Генерал хлопнул меня по плечу. – Самого Пауля Блобеля, командира зондеркоманды, упокоить… Такие важные документы достать.

– Это разве не секретные сведения? – удивился я.

– Куда уж секретнее – на весь мир твой подвиг журналисты прописали.

– Но там же другой человек на фотографиях…

– Главное, что правильный человек в документах! – Генерал кивнул на папку. Я открыл ее еще раз, посмотрел приказ: «…за заслуги перед Советским государством, связанные с совершением геройского подвига… уничтожение командования фашистской зондеркоманды 4а айнзац-группы…». Рядом лежала грамота Президиума Верховного Совета СССР.

– Я тоже поздравляю! – К нам подошел Берия с бокалом красного вина. – Товарищи командиры, большое дело сделали. Давайте отойдем в сторонку, поговорить надо.

– Я так понимаю, этой звездой, – я осторожно потрогал сияющую награду на груди, – я вам обязан, товарищ генеральный комиссар?

– Товарищ Сталин согласился с моим представлением. Сказал, что для таких геройских военных ничего не жалко… Так что можешь высказывать желание, – улыбнулся главный чекист, – буду исполнять.

– Себе ничего просить не буду, – ответил я. – Надеюсь, остальные участники операции тоже будут отмечены.

Мне показалось или в глазах Берии мелькнуло удивление?

– Остальных участников разыскивают, и никто из них без награды не останется, можете быть спокойны, – тут же заметил он. – Личные просьбы будут?

– Жена работает у Бурденко, ютится в чужой комнате в коммуналке… А до этого проживала в общежитии… – начал я рассказ бедного родственника.

– Все понял, – снова улыбнулся Берия. – Будет вам квартира. С женой свяжутся. Так что ты воюй, а мы тут тебе тыл укрепим.

Кирпонос с удивлением на меня посмотрел. А не обнаглел ли я? А вот и нет. Раз дали Героя, то теперь можно и попросить улучшить жилищные условия. Отказать не должны. Москву армия не сдаст, закрепиться в столице – милое дело. А там дадим пинка фашистам, может, получится перевестись служить к жене поближе. Да и Вере не придется ютиться в коммуналке на птичьих правах. Оказалось, что въехала она в комнату, мягко говоря, неофициально. Дала на лапу кому-то. Черт с ним, что прослыву рвачом, я просто обязан был подумать о супруге.

– Ладно, о подвигах поговорили, награды раздали, – внезапно посерьезневшим голосом продолжил генеральный комиссар госбезопасности. – Вы лучше скажите, товарищи командиры, почему «Голиаф» не в Москве? А то мне докладывают чуть ли не о самоуправстве…

А вот и ответочка.

– Наши специалисты готовы быстро повторить устройство, – прокашлявшись, сообщил Кирпонос. – Тем более в свете планов наркомата по минированию города…

Про это я ему напел, пытаясь оставить танкетку в Киеве. Мне удалось, хоть и пришлось для этого поделиться кое-какими деталями своего плана. Ну обозвали лишний раз авантюристом – невелика плата за то, что вышло по-моему.

– Да, вы хорошо помогаете 4-й дивизии НКВД, – согласился Берия. – Но «Голиаф» надо привезти в Москву! Тут с ним быстро разберутся. Это приказ!

– Есть, товарищ генеральный комиссар, – вытянулся комфронта.

– Не тяните там. – Лаврентий Павлович сказал это вскользь, будто на отходе… но такие просьбы лучше не игнорировать. – Кстати, Соловьев. – Берия улыбнулся мне своей акульей улыбкой. – Тут такая интересная история вышла… Твои родственники объявились. Говорят, что подменили тебя. Шпион ты немецкий, а не лейтенант Петр Соловьев.

Сердце ухнуло в пятки, но я постарался сохранить нейтральную мину на лице. Трудновато, когда главный чекист заявляет такое.

– Вот как? – Надеюсь, легкую дрожь в голосе заметил один я.

– Да, представляешь? – Непонятно было, шутит Берия или говорит серьезно. – Заявление в органы написали.

Берия разглядывал меня, наконец улыбнувшись. Кирпонос усиленно изучал подробности оформления Георгиевского зала.

– И что теперь? – спросил я, думая, что ладошки неплохо бы протереть: пот с них чуть не капал.

– А ничего. Мы объяснили вашему отцу и матери, почему в «Правде» было фото другого человека, и о специальной операции рассказали. Без подробностей. Взяли подписки, естественно. Ладно, товарищи, отдыхать некогда, пойду я. – И Берия, сверкнув при развороте стеклами очков, ушел.

Фу… У меня чуть не подкосились ноги от облегчения. По самому краешку прошел.

* * *

Младлей, дождавшись, пока я останусь один, сам подошел ко мне. Отхлебнул из бокала шипучки, поставил в сторону.

– Как хоть это пить можно? Кислятина, пузырьки эти потом все наружу просятся, разговариваешь с кем-то, рыгнуть боишься.

– Ты на еду налегай, – посоветовал я ему. – Где еще сегодня перекусить удастся?

– А что ж мы, даже не познакомились, непорядок, – сказал летчик. – Меня Виктор зовут.

– Петр, – представился я. А в голове крутились и складывались детальки. Младлей, летун, таран над Москвой в августе, Виктор… Кажись, сходится. Вот подвезло мне такого парня встретить! – Талалихин, – сказал я. – Ты же Виктор Талалихин?

– Ну да, – снова покрылся красными пятнами мой сосед. – Меня после того киносборника с Орловой многие узнавать начали.

– Не видел, извини, – признался я. – Тут сил иной раз еле хватает до сортира добраться, не до кино.

– Да у меня там и роли никакой почти не было, – стушевался Виктор. – Так, постоял рядом с Любовью Петровной. Какая актриса… – мечтательно протянул он.

– Актрис до хрена, в том числе и красивых, – не согласился я, – а Героев мало. Это она должна гордиться тем, что с тобой рядом стояла!

– Совершенно с вами согласен, товарищ…

– Старший лейтенант Соловьев, товарищ Верховный Главнокомандующий! – Как и предписывалось с давних времен, вид у меня был молодцеватый и с легкой придурью, как нравится всем без исключения начальникам. То-то я думаю, Талалихин встал, будто черенок от лопаты проглотил. Надеялся, что это он меня заслушался, а он, оказывается, самого большого вождя увидел. А мое красноречие здесь совершенно ни при чем.

– Не кричите, товарищ Соловьев, мы вас хорошо слышим, – чуть улыбнулся Сталин. И начал разворачиваться, чтобы пойти дальше. Нет, ребята, такой момент я не пропущу!

– А у меня к вам поручение, товарищ Верховный Главнокомандующий! – сказал я погромче, уже почти в спину Виссарионыча.

– Интересно, от кого же? – Мне удалось удивить его, и он, надеюсь искренне, приподнял брови.

– От моего товарища, младшего лейтенанта Ахметшина. Разрешите изложить?

– Ну, рассказывайте, что вам поручил передать мне младший лейтенант Ахметшин.

Окружающие охреневали. Типа «а что, так можно было?». Они, высокие чины, бывает, по нескольку недель ждут доступа к телу, а тут какой-то лейтенантишка, насекомое практически, лезет к вождю – и тот с ним заговаривает.

Я рассказал укороченный вариант про Великую Отечественную. Ну, давай, будущий генералиссимус, признай, что ты сам придумал хорошую штуку!

Сталин постоял, подумал пару секунд. Даже тихо произнес словосочетание, пожевав губами. Все вокруг тоже замерли в ожидании.

– Хорошая задумка. Мне нравится, – кивнул наконец верховный. – Но вы же понимаете, что если это, как верно сказал товарищ Ахметшин, вой на всего советского народа, то товарищ Сталин за весь народ решать не может… – Говорил он сейчас практически без акцента, совсем не похожий на свои киношные воплощения. – Наверное, будет лучше, если товарищ лейтенант напишет письмо в газету… «Правда» лучше всего будет. Да, напишете, а мы посмотрим, что скажут советские люди. Но один голос «за» у этого названия уже есть.

– Спасибо, товарищ Сталин, – только и произнес я и зачем-то добавил: – Постараемся не подвести.

– Поздравляю с высокой наградой Родины, – сказал вождь и пошел к трибуне. Пожилой дядька, сутулый даже, видно, что устал. Но речь толкнул минут на двадцать.

* * *

– Молодец, хорошо выступил, – похвалил меня Кирпонос. Сдается мне, в здание веры в мою везучесть заложен еще один камень.

– Да само вышло, случайно, – попытался оправдаться я. – К слову пришлось просто.

– Ладно, хватит прибедняться. Давай к жене, вечером, допустим, в шесть, жду вас в «Национале». Надо же награду обмыть. Не переживай, стол за мной, я угощаю! Я ведь, пожалуй что, единственный комфронта, у которого адъютантом Герой Советского Союза. Так что повод выпить есть.

В Лефортово, в госпиталь к Вере, я летел как на крыльях. Особенно на «эмке» это хорошо получалось. Завезли Кирпоноса на Знаменку, в Генштаб, и поехали. Водитель сегодня был другой. Но перед госпиталем надо было заехать еще в одно место. Поковать горячее железо.

– Извините, а далеко редакция «Правды»? – спросил я водителя.

– Газеты-то? Не очень, верст шесть будет отсюда, – невозмутимо ответил тот. Вот ничем не удивишь их. Надо какому-то старлею в главную газету страны? Да пожалуйста, враз домчим.

Редакция газеты «Правда» размещалась на улице Правды. «Эмка» остановилась прямо перед подъездом. Вахтер меня пропустил, но, невзирая на форму и свеженькую золотую звезду, документы затребовал. Записал в какой-то гроссбух и кивнул на лестницу:

– Второй этаж, налево дверь. Петр Николаевич на месте.

В приемной меня попыталась остановить секретарша, сухонькая старушенция, сидевшая за своим столом года с двенадцатого, или когда там газету основали. Однако прыткости годы ей не убавили. Она вмиг оказалась между мной и дубовой дверью с табличкой «Главный редактор П. Н. Поспелов».

– По какому вопросу, товарищ? Вам назначено?

– По вопросу письма в редакцию. Нет, не назначено, я проездом в Москве.

– Так это вам в отдел писем: что же, главный редактор с каждым обращением разбираться будет?

– А если это письмо посоветовал написать… – И я посмотрел прямо над головой секретарши.

– Тогда… сейчас, одну секунду. – Она исчезла за дверью. Все она правильно поняла: там, куда я смотрел, не шестикрылый серафим появился, этого бы она в очередь посадила. Там висел неизбежный портрет известно кого.

Не прошло и минуты, как я был допущен в кабинет. Ничего необычного: стол для совещаний, стол начальника, казенные стулья, которые, наверное, специально делали такой формы, чтобы сидеть на них было очень неудобно. Книжные шкафы с рядами собраний сочинений вождей, еще парочка забиты какими-то папками. На стене опять-таки известно кто, а рядом с ним картина, изображающая Ильича, сидящего в кресле с неснятым белым чехлом и внимательно читающего эту самую газету. На дубовом столе явно дореволюционной работы пара стопок бумаг, два телефонных аппарата. Мало чем отличается от кабинета Кирпоноса в Киеве, в который я по сто раз в день захожу.

– Слушаю вас, товарищ… – Навстречу мне поднялся главный редактор. Типичная кабинетная крыса на первый взгляд: прилизанная челочка, очочки, сутуловатый, выражение лица среднее между «что изволите» и «проходите, вам не сюда». Но вот глаза… у крокодила такие, наверное – хрумкнет челюстями, отгрызая тебе ногу, и не моргнет даже.

– Старший лейтенант Соловьев, управление Юго-Западного фронта.

– И что же там за письмо? – Никаких эмоций, говорит как автомат какой-то, не разобрать, что думает. Опасный дядечка, ну да нам ли таких бояться? У меня козырь – непробиваемый. – Присаживайтесь, пожалуйста. – Он кивнул на стул и сам вернулся на свое место.

– Давайте я вам коротко изложу историю этого письма, – начал я, и вслед за этими словами Поспелов откинулся на спинку стула. – Сегодня утром состоялось награждение в Кремле. На нем присутствовал товарищ Сталин. – О как, подался вперед, никакой расслабленности, готов впитать каждое слово. – В разговоре с ним я передал некоторые соображения относительно названия войны, которую ведет наш народ. – Бумагу поближе подтянул, карандаш схватил, и все это не отрывая от меня взгляда. – Не мои соображения, а младшего лейтенанта Ильяза Ахметшина…

Не успел он записать фамилию Ильяза (я смог подавить улыбку, представив фамилию правдиста в его исполнении), как зазвонил один из телефонов. Который полевее стоял.

– У аппарата, – коротко бросил главный редактор и, явно прерывая говорящего, добавил: – Через пять минут перезвоните, занят. – Он повесил трубку и поднял на меня взгляд: – Продолжайте, товарищ Соловьев.

– Выслушав предложение, товарищ Сталин порекомендовал его автору написать письмо в газету «Правда», так как он не может один принимать решение за весь советский народ. Хотя лично он за, необходимо посоветоваться с коммунистами и беспартийными, поддерживают ли они такое название.

– И… письмо?.. – спросил Поспелов.

– Со мной, Петр Николаевич. Мы подумали, что если товарищу Сталину я доложить не смогу, то ограничимся письмами в «Правду» и «Красную звезду».

– Не надо никакой «Звезды», – встрепенулся правдист. – Обойдется Ортенберг. – Это он себе под нос буркнул, но я услышал. Понял, чем пахнет такая кампания, и делиться ни с кем не собирается. – Давайте письмо. – Он нетерпеливо протянул руку.

Пару минут он изучал творение Ильяза, пятое вроде по счету: предыдущие я забраковал из-за помарок и ошибок. Татарин долго ругался при этом себе под нос на смеси родного и государственного, но пером старательно скрипел. Главный вопрос – зачем я это приписал ему, хотя он и слов таких не знает? – был задан еще после аттракциона на политзанятиях. Я и объяснил ему, что мне негоже – и так на виду, а ему в самый раз, да и карьере точно поможет.

– Ну что же, хорошее письмо, – вынес приговор Поспелов через пару минут. – Правка будет небольшая, не затрагивающая сути. Сами понимаете, мы предварительно посоветуемся с секретариатом товарища Сталина и после этого опубликуем его в ближайшее время. С товарищем Ахметшиным мы тоже свяжемся. Как это лучше сделать?

– Через меня, наверное. Младший лейтенант в моем подчинении. А я – адъютант комфронта. Так что найти будет нетрудно.

* * *

Вера, увидев меня, офонарела. Конечно, я и без Звезды Героя в парадной форме смотрелся ничего, но в комплекте с наградой… Когда я зашел к ней в ординаторскую, она что-то быстро писала и даже голову не подняла. Я кашлянул тихонечко, стараясь привлечь ее внимание. Никакой реакции, только брызги из-под пера летят.

– Вера Андреевна, отвлекитесь на минуточку. – Я решил не ждать, когда она закончит. Это и час можно потерять.

– Сейчас, подождите, – буркнула она, – мне протокол… – Тут до нее дошло, чей голос ее отвлек от важного дела, и она посмотрела на меня. – Петя? Тебе… Героя?.. Ничего себе, Петенька… – Наконец-то я дождался нормальной реакции от жены на свершившееся, а не бормотание под нос. Объятия в комплекте с поцелуями принимаются. Особенно от такой красавицы.

– Тебе долго еще? Нам надо собраться, к шести в «Националь» – Кирпонос пригласил. И я думал еще по дороге зайти к родителям Бурякова, они же рядом здесь.

Давно уже было пора отдать долг памяти, все никак не складывалось.

– Я попробую отпроситься у Николая Ниловича, мне еще протокол операции дописать надо. Попрошу ребят перевязки за меня сделать, там немного осталось… – Вера пыталась сотворить все дела сразу, и до нее никак не могло дойти, что ставить в первую очередь.

– Так, ты пиши, к Бурденко я сам схожу, а про перевязки и потом договоришься. Где кабинет начальника?

– На третьем этаже, налево от лестницы. Если только он не уехал.

– Надо будет, я и у Крупчицкого пойду тебя отпрашивать.

Но Бурденко оказался на месте, так что начальника госпиталя беспокоить не пришлось. Я постучал и заглянул в приоткрытую дверь. Николай Нилович выглядел… хреново он выглядел, ребята. Устало. Будто лошадь загнанная. Вот знаете, тянет она свою повозку, тянет, и ноги поскальзываются, а потом бац – и упала. Рассказывали, что за войну у него два удара было, и только третий, после войны, подкосил его. Он в тот, первый, раз в сорок третьем дружка моего в кучку собирал, в простом медсанбате, представляете? Главный хирург Красной Армии – простого солдата в палатке оперировал! Кремень, а не мужик!

– Что у вас? – тихо спросил он, подняв взгляд от парящего перед ним чая в стакане. Да, отдохнуть бы тебе, выспаться, а не по восемь часов у стола стоять на подгибающихся от усталости ногах, глядя на коллегу, падающего в обморок от недосыпа.

– Извините, Николай Нилович, – сказал я, заходя в кабинет. – Может, вы помните меня, я…

– …муж Веры Соловьевой, – закончил он за меня, разглядывая Звезду Героя. – Зашли выпросить жену на недолго.

– Да. Хотел пригласить ее поужинать, отметить…

– Поздравляю, Петр… извините, забыл отчество… – Было видно, что ему и впрямь неудобно от этого. Хотя рассказывали про него, что был крут неимоверно и разгоны учинял такие, что мало никому не казалось.

– Да просто Петр. Я же моложе, да и звание у меня…

– Херня все эти звания, – вдруг выругался он. – Все мы, по сути, простые солдаты. Идите, скажите Вере Андреевне, что до завтра она свободна.

И знаете, вот эта бесхитростная ругань и старорежимное «солдаты», которое сейчас не в ходу еще, в такое настроение меня вогнали… Прям как в 1943-м, когда погоны вернули. Аж слезу смахнул.

* * *

– А ты знаешь, оказывается, этот дом до революции всего одной семье принадлежал, – рассказывала мне Вера, собираясь. Саму ее я не видел, только иной раз из-за дверцы платяного шкафа мелькала какая-то часть ее организма. – Жила здесь барыня с мужем и ребенком, представляешь? Одни на весь дом! Это сколько же они дров тратили, чтобы зимой протопить все? Уму непостижимо.

– Богатые, наверное, были? – спросил я для поддержки беседы. – Сбежали потом, после революции?

– Не, она отсюда только в двадцать каком-то году уехала, когда муж нашелся. А так жила здесь, говорят, бедовала очень. Стихи писала. А дом ей отец купил, он музей на Волхонке построил.

– А как фамилия? – Что ж меня в сон-то так клонит? Надо встать, походить хоть немного.

– Цветаева. Марина, не помню по отчеству.

– Нет, не знаю такую. Я по стихам не особо, из дореволюционных одного Пушкина знаю.

– А Лермонтова?

– Ну и его. Слушай, Вера, откуда ты хоть это все узнала? Ты же живешь здесь без году неделя, а уже и про барыню со стихами, и про батю-строителя. И говоришь, что на работе с утра и до ночи.

– Так это Галя Смирнова, соседка. У нее язык без костей, мелет им без устали. Иной раз такое расскажет, хоть стой, хоть падай. Все, готова. Как я выгляжу?

Жена вышла из-за дверки, крутанулась. Голубое платье выглядело шикарно.

– Отлично, как всегда. Готов разгонять очередь из мужиков, желающих тебя закадрить. Пойдем уже. Нам еще к Буряковым зайти надо. Я им письмо писал, насчет сына. Помнишь?..

– Конечно, помню… – Вера поцеловала меня в щеку. – Надо обязательно их повидать.