11

Я сглотнул ком в горле и кивнул, стараясь не смотреть на этого Васеньку. Внутри меня боролись эмоции. С одной стороны, хотелось оказаться на месте этого Васеньки и узнать, о чем они сейчас говорили, с другой - хотелось так ему влепить по физиономии, чтобы очки слетели, и он больше не ходил по темным улицам с Настасьей.

Так, Андрюха, вырубай эмоции. Хватит уже!

После этого я выдохнул и улыбнулся самой добродушной своей улыбкой.

– Садитесь, – буркнул я, открывая заднюю дверь.

Настя устроилась на пассажирском сиденье, а «Вася» с неловкой улыбкой втиснулся сзади. Машина наполнилась густым, сладковатым мужским парфюмом, от которого запершило в горле. То ли Тройной одеколон, то ли Шипр. Нет, не угадаю, эти советские мужские одеколоны остались в моем прошлом. У моего отца была Красная Москва, и он наносил его только по праздникам.

Я резко тронулся с места и посмотрел в зеркало заднего вида.

– А вы где Василий работаете, если не секрет? - спросил я, глядя на его прилизанную челку.

– В местной школе преподаю историю и обществознание, – ответил он голосом, который, мне показалось, он специально сделал глубже и серьезнее. Получилось не очень.

– Понятно, – я свернул на улицу, где стоял дом Петровых. – А Настя вам рассказывала, как мы с Костиком в школе историю учили?

– Нет, что-то не припоминаю. До таких интимных подробностей мы еще не дошли, - попытался пошутить Вася, и я улыбнулся.

– Надеюсь, и не дойдете, - рявкнул я, - так вот. Рассказываю. У нас учитель был, просто ух какой. Рука тяжелая, говорил басом, как генерал Лебедь, ей-богу. Так, он учебником мог по голове так треснуть, если не выучил его предмет, что вмиг все вспоминал, даже если не знал. Вот!

В салоне повисло неловкое молчание.

– Андрей, – тихо сказала Настя. – Не говори ерунды.

– Это не ерунда. А чистейшей воды, правда, – я притормозил у ее калитки. – Я просто вспомнил молодость. Кстати, о молодости… Насть, нам нужно поговорить. Серьезно. Наедине.

– Мне кажется, Настасье пора отдыхать, – вставил свой пятак Василий, вылезая из машины и пытаясь принять важный вид. – Она устала.

Я заглушил двигатель, открыл дверь и вышел, встав между ним и Настей.

– Вася, а тебя я не спрашивал, – я посмотрел на него поверх головы. – Отбой. Понял? Иди своей дорогой.

Он попятился, что-то пробормотал про «неадекватное поведение» и быстрым шагом удалился в темноту.

Я обернулся к Насте.

Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с холодным раздражением.

– Ну? О чем ты хотел поговорить, Андрей? Извиниться за то, как ты вел себя у Кости? Или опять начать что-то доказывать?

Слова застряли в горле. Все, что я хотел сказать – о детях, о неожиданном отцовстве, о своем бессилии – казалось сейчас неуместным и жалким. А я не любил быть жалким. Никогда не нравилось это чувство. Ты либо любишь, либо нет, но вот только не надо включать жалость.

– Я… – я провел рукой по лицу. – Я не знаю, с чего начать. Просто… после того поцелуя…

– Андрей, какого поцелуя? Ты с ума сошел? Столько лет прошло, - улыбнулась она и убрала волосы за уши. - Я уже и забыла.

– А я помню. Классный был поцелуй, - ухмыльнулся и провел пятерней по волосам.

– У меня своя жизнь, у тебя своя. И она не крутится вокруг тебя и твоих внезапных появлений и проблем.

Она повернулась, чтобы уйти.

И что-то во мне сорвалось с цепи.

Все это – унижение от Розы, страх за детей, злость на себя, эта дурацкая ревность к какому-то Васе – все это вырвалось наружу. Водопадом.

– Насть! – я шагнул к ней, схватил ее за плечи и притянул к себе. Она вскрикнула от неожиданности, ее глаза расширились от удивления. И не дав ей опомниться, просто прижал к себе и поцеловал.

Это не был нежный поцелуй.

Это было что-то голодное, отчаянное, полное всей той боли и ярости, что копились во мне годами. Она сначала застыла, потом попыталась вырваться, ее кулаки ударили меня по груди. Но я не отпускал.

А потом… потом ее тело дрогнуло, губы разомкнулись, и она ответила мне.

Сначала нерешительно, а потом с той же самой яростью, как будто все эти годы ждала этого момента.

Мы стояли, прижавшись к холодной двери моей машины, задыхаясь, и мир вокруг перестал существовать.

Были только ее губы, ее запах, смешанный с запахом осенней ночи, и оглушительная тишина, наступившая внутри меня.

Я оторвался, тяжело дыша.

Она смотрела на меня, ее глаза блестели в темноте, губы были припухшими.

– Дурак, – прошептала она, и в ее голосе не было злости. Была только усталость и какая-то обреченность. – Совсем дурак.

– Знаю, – хрипло ответил я, все еще не отпуская ее. – Но я… я не могу иначе.

Она медленно покачала головой, выскользнула из моих объятий и, не оглядываясь, пошла к калитке.

– Завтра, Андрей. Если хочешь поговорить… приходи завтра. Одним днем раньше, одним днем позже…

– Я понял. Приду.

– Надеюсь, в этот раз ты не сбежишь?