Глава 7

Не отрывая головы от подушки, наощупь беру орущий телефон с тумбочки. Провожу пальцем по экрану, чтобы отключить будильник. Меня отстранили от работы — нет никакой необходимости рано вставать. Буду спать до обеда. Или вообще до вечера. Или до весны. Но будильник не отключается. Приходится открыть глаза и взглянуть в экран. Вместо будильника звонит Лев Андреевич собственной персоной. — Да, слушаю, — сиплю в трубку и сажусь. — Грачёва, ты почему ещё не на работе? — возмущённо, с наглым наездом. — Андреевич, ты напился? Какая работа? Ты сам велел мне идти отдыхать. — А теперь говорю: через полчаса быть на подстанции! — приказывает, излишне волнуясь. — Дело закрыли. Провели быструю проверку, не нашли в твоих действиях состава преступления, — смягчившись, сообщает. — Я тут при чём? — сонно зеваю. Обида ещё дёргает за нервы. — Я вам не мячик для пинг‑понга. Туда‑обратно прыгать не собираюсь. Сказали отдыхать — я отдыхаю! — выливаю злость на начальника за то, что даже не попытался меня отстоять. — Хорошо, Грачёва. Отдыхай сегодня. Но завтра, будь добра, явись на работу! — Я подумаю, — отвечаю и убираю телефон обратно на тумбочку. — Старый козёл! — ругаюсь, вставая с постели. Вчера перебрала с мартини. Похмельный синдром, беспощадный и безжалостный, накрывает медным тазом. Акмаль отвёз меня домой после секса на пианино. Не сам, конечно. Поручил это дело своим мордоворотам. Довезли меня до дома на Гелике, высадили у подъезда и, не обронив ни слова, испарились. С того момента прошло часа четыре, а мои проблемы уже решились. Кто же он такой? С кем я провела эту ночь? И во что в очередной раз вляпалась? Решаю отложить все мыслительные процессы до восстановления мозговой активности. Выпиваю сорбент и раствор Регидрона для детоксикации и восстановления водно‑электролитного баланса при похмелье. Обещаю себе и всему человечеству больше не пить, падаю обратно в кровать, заворачиваюсь в одеяло и засыпаю. Утром следующего дня, на станции меня встречают улыбками и дружескими объятиями. У нас тут особенное братство — можно сказать, секта, одержимых романтикой скорой помощи и запахом физраствора. Санька улыбается. Счастливый. Обниматься не лезет, приветственных речей не говорит — молча, искренне радуется моему возвращению. Но утреннее распределение даёт сбой в его планах работать вместе. На смену не вышел один из врачей — вроде как заболел. Саньку отправляют с Андреем по вчерашней схеме, решив, что бригада из молодого фельдшера и водителя — отличная идея. Меня отправляют вместо заболевшего врача — тоже одну. Распределение противоречит всяческим уставам и правилам, но у Льва Анатольевича нет выбора. Он предупреждает диспетчеров отправлять нам неосложнённые вызовы. — Ну ты как? Справляешься? — интересуюсь у Сани. Мы вместе выходим на улицу и останавливаемся у машин скорой помощи. — Да вроде, — с кислой улыбкой. — Я не сомневалась! — подбадриваю. — Ты и сам отлично все знаешь. — Это да, но всё равно… Без тебя не то. С тобой как‑то спокойнее, что ли. Приятнее работать. — Ничего, Санек, привыкнешь, — улыбаюсь ему. Кивком здороваюсь с Андреем, прохожу мимо, запрыгиваю в салон к Валентину. С Валей я уже ездила. Как водитель — хороший, знает все переулки и объездные пути в городе, но как человек… Слишком болтать любит. Обо всём и ни о чём — вместо радио. Это интересно и даже прикольно примерно до обеда. А потом ждёшь, когда смена закончится, чтобы хоть немного отдохнуть от его голоса. Ещё Валентин хорошо расставляет границы. Он только водитель — не помощник, не грузчик, не санитар. Даже если возникает необходимость транспортировки больного на носилках, а в бригаде только женщины, он просто разведёт руками: «Моё дело — баранку крутить, а дальше сами». Как водителя я его понимаю: не хочет надрывать спину, за это не платят. Но как человека… Не успеваю дойти до машины — приходит вызов: «Девушка, 17 лет, боли в животе». Обычное дело. Отравление или воспаление по гинекологии. Надеюсь, что ничего более серьёзного, потому что я сегодня совершенно одна. Валя подъезжает к самому подъезду по запаркованной дворовой территории. Покидаю карету под его эмоциональные рассуждения о халатности жильцов дома: скорая кое‑как проехала, а если будет пожар, то все сгорят, потому что пожарная машина в разы больше и не подъедет при всём желании. Только первый вызов, а Валентин уже надоел. Я тоже понимаю, что так нельзя — всегда должен быть проезд к домам для экстренных служб. Но людям‑то что делать? Парковаться в другом районе? Тут вопросы к администрации города, почему не сделают больше парковок? Держу мысли при себе — иначе этот разговор будет длиться до конца смены. А так как я сегодня на сутках, то это целый день и ночь в компании водителя. В квартиру меня впускает молодая женщина, примерно моя ровесница. Но из‑за того что слишком боится приближающейся старости, выглядит куда хуже. Иногда попытки растянуть молодость оборачиваются трагедией и портят облик. Особенно когда у женщин не хватает средств на дорогие процедуры в хороших клиниках и они идут туда, где подешевле. Так и сейчас, передо мной стоит женщина в леопардовом халате, с ярко‑чёрными блестящими волосами, с густыми и неестественно длинными ресницами — как будто у куклы оторвали пластмассовые толстые и ей наклеили. Губы — ужас просто: неровные, с комками геля внутри. Брови — татуаж, тоже не самый лучший: ни цвет, ни форма не подходят, ещё и криво сделанные. — Кому плохо? — спрашиваю. Я здесь не для советов о внешности. Поэтому быстро переключаю внимание и собираюсь внутренне. — Дочке, она в комнате. Вы обувь‑то снимайте, чай не в бомжатник пришли! — не впускает меня дальше прихожей, воинственно преградив путь. — Я полы только вчера помыла. У нас говорят, что если в доме, куда вызвали помощь, требуют разуться, значит, помощь там и не нужна. Когда человеку реально плохо, нас встречают стоя у подъезда или у ворот, поторапливают, не смотрят на отпечатки грязи на дорогих коврах. А тут… — Я не имею права разуваться — это устав, — строго, без лишних эмоций. — На улице грязь! У вас все сапоги в снегу! Я вас не пущу в обуви. Вы в приличную квартиру пришли, а не к наркоманам. Так что разуйтесь, — не отступает женщина. — Я сейчас развернусь и уйду. Укажу в карте вызова, что вы препятствуете оказанию помощи, — так же спокойно, но заметно повысив голос. Правда, уеду. Ну не силой же мне ломиться в квартиру! А вдруг там на самом деле помощь требуется? Уеду, а потом прилетит вызов на констатацию. — А‑а‑а‑а! — доносится истошный женский вопль из комнаты. Я знаю, в каких моментах девушки так кричат. Толкаю плечом женщину, бегу на крики. Мороз по позвоночнику струится. Хоть бы не то, о чём я думаю! — Я на вас жалобу напишу! Вы же мне тут всё затопали! — бежит следом ненормальная.

В комнате на кровати лежит совсем юная девушка, слегка полноватая, светловолосая, с круглыми щечками. Лицо такое детское, заплаканное, измученное. В глазах — потеря интереса к жизни, потухший взгляд, говорящий о том, что пациентка готова умереть. Только не в мою смену! Чемодан на пол. Откидываю в сторону одеяло, ошарашенно впиваюсь взглядом в лужу крови на простыне. Слишком много для месячных. Кровотечение, которое немедленно нужно остановить. Но помимо этого у девушки напряжённый, «каменный» беременный живот. Новая схватка. Она прижимает руки к животу и истошно орёт. Я теряюсь. На несколько секунд, но кажется — на целую вечность. Я ни разу не принимала роды. В моей практике такого ещё не было — всегда успевали довезти рожениц до роддома. Готовлю медикаменты, измеряю давление, пульс, сетурацию.

Надеваю перчатки, задираю вверх платье, пропитанное кровью, пальпирую живот. Он каменный, не расслабляется. По размеру — месяцев на шесть. — Какой срок беременности? — спрашиваю, снимая с девушки мокрые от крови трусы. — Шестой, — хрипит та, найдя в себе силы. — Чем вызваны преждевременные роды? Акушер ставил угрозу беременности? — стараюсь не напугать её интонацией, хотя саму до дрожи шарашит. Если я не смогу, то и молодая мама, и ребёнок погибнут. «Нужно смочь, Рита!» — хлещу себя по щекам мысленно. Девушка смотрит на женщину, с болью и диким страхом, отворачивается лицом в подушку и кусает наволочку. Ещё одна схватка. Интервал слишком короткий. — Ноги в коленях согни, — говорю уверенно. Страшно, но мозг работает. Ввожу два пальца во влагалище, натыкаюсь на шейку матки. Закрыта. Ни малейшего раскрытия. При этом организм буквально торопится вытолкнуть плод. Вытаскиваю руку, сдёргиваю перчатки, бросаю на пол. Прослушиваю сердцебиение плода через стетоскоп. Слабое. – Воды отошли?– спрашиваю строго и твердо. Девчонка кивает. Ввожу кровоостанавливающие препараты. Достаю рацию, сообщаю о ситуации, прошу предупредить четвёртый роддом, самый ближайший, чтобы готовились к приёму. При благоприятном раскладе там смогут спасти и мать, и ребёнка. А моя задача на данный момент — не допустить критической кровопотери у пациентки. — Ну, что с ней? — интересуется мать девушки, услышав о роддоме, моментально изменив настроение. Я не понимаю: она под чем‑то? У неё дочь в крови орёт от боли, а она за чистоту полов беспокоилась. — Угроза выкидыша, — сообщаю. — Идите, соседей поднимайте — нужно вашу девочку на носилках в машину спустить. — А вы сами не можете? Я? Одна? Она издевается? — Как вы это себе представляете? — терпение на нуле. — Ну вы же скорая! Вы и несите! При чём тут соседи? Да и нет никого, все на работе! — Сможешь идти? — спрашиваю у девушки, но сама вижу, что нет. Схватки прекратились, она немного отдышалась. — Мне мама таблетки дала… для прерывания беременности, — признаётся. Бросаю на женщину уничтожающий взгляд. — Какие таблетки? Название! — Не помню я! Мне врач посоветовал — косметолог. Я к ней уже два года хожу губы делать. Ну а что вы так смотрите? Мне всего 32! Какая я бабушка?! Я эту родила в пятнадцать, только жить начала, а она мне в подоле принесла! И скрывала всё это время! Если бы сразу сказала, сразу бы от ребёнка избавились. Пиздец. Ну просто пиздец. Сочувственно смотрю на девушку. Она уже теряет сознание. Мне разорваться? Не могу от неё отойти, а нужно бежать за носилками и искать тех, кто поможет спустить пациентку. — Лучше быть молодой бабушкой, чем вообще без детей! — рычу ей в лицо. — Дура! Твоя дочь сейчас умрёт! Беги в машину за носилками! Живо! — ору не своим голосом. Опять будут проверки, жалобы, разбирательства. Да за одни такие слова могут нахлобучить. Мамаша, видимо, только такой тон и понимает: срывается из квартиры, бежит прямо в халате на улицу. Для контроля измеряю давление пациентки. Падает. Черт! Где же мамаша с помощью?! Женщина возвращается с каким‑то мужчиной, который держит носилки. Мужчина один. Хотя бы что‑то. Раскладываю носилки. Мужчина помогает переместить девушку. — Помогите! — ору на мать. Та надевает куртку, берётся за один край носилок. Но не может поднять — сил не хватает. Зажимаю ручку чемодана в одной руке, второй помогаю поднять носилки. Хорошо, что третий этаж — не последний. Втроём спускаемся по лестнице. Носилки больно давят на руку до онемения. Пальцев, сжимающих ручку чемодана, уже не чувствую. Грузим девушку в машину. Сразу закрываю дверь, подключаю её к монитору витальных функций, ввожу капельницу с физраствором для восполнения объёма циркулирующей крови. Надеваю на девчонку маску с подачей кислорода. Замечаю, что мы стоим на месте. Стучу в окошко, разделяющее салон от водителя: — Валя, чё стоим? — Да олень какой‑то проезд перегородил, не отъезжает! — Иди разбирайся! — кричу на него. Каждая минута на счету. Девушка теряет сознание. — Нет, маленькая, не смей! — сую ей под нос ватку с аммиаком. — Держись, немного осталось! Готовлю шпиц с адреналином на случай реанимации. Валя выходит из машины, идёт к перегородившей двор машине, стучит в окно. Там мужик из тех, кому похер на других. Для него есть только он и его близкие, а остальных людей в мире не существует. Не хочет отъезжать, быкует. Говорит, что нам нужно всего пять минут подождать — сейчас его жена спустится, и они уедут. А если сейчас со двора выйдет, то ему придётся целый круг делать, чтобы вернуться. Пять минут? А если его жена еще пол часа собираться будет? Через десять минут у меня на руках будет два трупа — матери и ребёнка! На помощь приходит мать девушки. Бросается на водителя, стучит в стекло, орёт, мужика по имени называет. Видимо, знакома с соседом. Мужик уезжает. Валя возвращается за руль. Мамаша хочет в салон запрыгнуть. Понимаю, что мешать будет. И отказаться не имею права: пациентка несовершеннолетняя, мать — её законный представитель. Но её присутствие в машине в данный момент, я расцениваю как угрозу жизни и здоровью пациентки. Захлопываю дверь перед её носом. Пусть жалуется куда хочет. Свет, музыка — погнали. Только бы довезти. «Держись, маленькая. Я просто врач. Такая же девчонка, как и ты. Я не бог, и нет у меня сверхспособностей. Я делаю всё, что могу. Ты только сама не сдавайся». Мониторю показатели, слежу за давлением, за частотой дыхания. Схваток больше нет, кровь не идет. На девчонка совсем плохая, давление ниже некуда, постоянно отключается. Связываюсь по рации с роддомом, передаю возраст пациентки, симптомы, порядок проведённых мероприятий и приблизительное время прибытия. Про себя думаю только о том, чтобы довезти. Держись, маленькая. В приёмном уже ждут, перекладывают на каталку, уносятся. Довезла. Дыхание дрожит. Ни рук, ни ног не чувствую. Все силы испарились. Только сейчас осознаю, что всё позади. Дальше жизнь пациентки зависит от врачей роддома. Моя миссия окончена. Возвращаюсь в машину, сажусь на переднее сиденье, докладываю в рацию сведения о происшествии, чтобы передали сигнал в полицию. Мать девушки должна ответить по закону — из‑за неё пострадал человек. И пусть проверят этого косметолога, раздающего советы. Удивляет, как девушке удавалось скрывать беременность все эти месяцы. Ответ на этот вопрос лежит на поверхности: мать занималась своей жизнью, на дочь не обращала внимания. Родители часто так делают. Приходят с работы, видят, что ребёнок дома, жив, вроде здоров, обязанности по дому выполнил — и этого достаточно. – На станцию. «Помыться» нужно.– Бросаю водителю пристегивая ремень безопасности. Кушетка в крови, нельзя на следующий вызов ехать. — Как девчонка? — спрашивает Валентин. — Успели? — Успели. — Чем больше прихожу в себя, тем сильнее чувствую боль в руке. Скорее всего, растянула связки, когда носилки тащила. Кистью шевелить больно. Надо будет после смены показаться травматологу. — Выживет? Странный вопрос. Заводит в тупик. — Думаю, да. Скорее всего, прокесарят. Ребёнка в кювез, а её — стабилизируют. — М‑да, соплюха ещё, а всю жизнь себе испортила! Если ребёнок выживет, будет до конца жизни одна тащить инвалида тащить. — Почему инвалида‑то? — возмущённо. — Это лет 15 назад с недоношенными сложно было. А сейчас другое время — и не таких выхаживают. Кювезы в роддомах позволяют поддерживать совсем крошечных. Ребёнок вырастет и ничем не будет отличаться от сверстников. Да и девчонка найдёт ещё мужчину. Мало что ли таких? — Это каким же оленем надо быть, чтобы бабу с прицепом в жены брать?! Я бы никогда! Это же чужой ребёнок. Она нагуляла, а мужик должен его обеспечивать? — Это твоё мнение, Валь. Но кто‑то думает по‑другому. Некоторые мужчины готовы брать на себя ответственность и живут вполне счастливо. Ты не можешь их осуждать — так же, как и я не могу осуждать тебя за твой выбор. Нет, после моих слов Валентин не затих. До вечера глушил фактами о том, почему чужих детей не стоит принимать в семью. Похоже, что‑то личное задели. Может, в молодости был влюблён в девушку, а она оказалась с ребёнком. Сам не смог принять — и теперь осуждает тех, кто может. До утра больше сложных вызовов не было: несколько температур, поскользнувшиеся на льду (вполне удачно, без тяжёлых травм) и одно отравление. На станции встречаюсь с Львом Андреевичем. — Грачёва, ты можешь нормально работать?! — орёт. Ага, ясно. Мать девушки уже нажаловалась. — В чём дело? — изображаю непонимание. — Пациентку в роддом отвозила — ни одного документа не заполнила! Точно. Я даже паспорт и полис не спросила для заполнения. Не до этого было. — Был бы со мной фельдшер, он бы заполнил! А я жизнь спасала, — огрызаюсь. — Грачёва, не хами! Все как‑то успевают документацию заполнять. Ты не одна такая, кому приходится без фельдшера ездить. В следующий раз будь внимательнее! — Андреевич, — слегка поджав губы, — там ещё ситуация произошла. — Решаю предупредить мужика, чтобы был готов к жалобам. — Я матери пациентки нахамила и в машину её не пустила. — Грачёва! — вопит, вскидывая руки к небу (потолку), словно просит помощи у высших сил. — Мне полгода до пенсии осталось, ну дай ты мне спокойно доработать! Ты и так на карандаше — не в твоей ситуации нарушать правила! — Не в моей ситуации было тратить время на документацию и на мать пациентки, — твёрдо. Даже не пытаюсь оправдываться. – Допрыгаешься, Грачева, помяни мое слово! Допрыгаешься! – Лев Анатольевич, известно что-то о девушке?– перебиваю. – Выжила. Ребенка тоже спасли. Горло сжимает спазм радости. Все было не зря. Сдаю смену, выхожу на улицу. Раннее утро, ещё темно, метель начинается. Мелкие снежинки летят в лицо, ветер волосы дергает.

Телефон звонит — беру трубку. — Малая, увидимся? — спрашивает Миша. Сейчас вообще не до свиданий. Домой бы добраться, помыться и выспаться. Рука ещё болит. Но в травму сегодня не поеду — слишком устала. — Я только с суток. Буду отсыпаться. — Ну так за день выспишься, а вечером заскочу. Сериал твой вместе посмотрим. — Ладно, я вечером наберу, когда проснусь, — обещаю и отключаюсь. «Не в этот раз, опер». Вечером придумаю что‑нибудь и солью его. Иду пешком на остановку, мысленно набираю горячую воду в ванну. Визг шин позади пугает. Останавливаюсь, оборачиваюсь, щурюсь от ослепляющего глаза света фар. Из‑за яркого света почти ничего не вижу. Слышу только, как открывается дверь и шаги тяжёлых ботинок по снегу. Разум орёт о том, что нужно бежать, а тело противится любой физической активности. После смены сил практически не осталось. Когда два мужских силуэта в свете фар приближаются, силы мгновенно появляются. Бросаюсь бежать — и чувствую, как крепкие мужские руки впиваются в плечи. — Спокойно, не рыпайся, — угрожающим тоном, от которого душа в пятки уходит. — Отпустите немедленно! — повышаю голос, пытаюсь вырваться, размахивая руками. — Сказал же, не рыпаться! Острый удар кулаком в живот заставляет заткнуться и сложиться пополам от боли и невозможности дышать. — Ты чё, сказали же — тихо, аккуратно! — ругает один бандюган второго. — Так я тихо, — холодным тоном отвечает. — Зато спокойно доедем. Подхватывают с двух сторон под руки, тащат меня к машине, заталкивают на заднее сиденье.