Глава 15

ВАСИЛИСА

На пороге стоит Егор.

Если бы ярость имела человеческое воплощение, она выглядела бы именно так. Костюм сидит на нём идеально, но эта безупречность только подчёркивает бурю, бушующую в его глазах. Он не идёт — движется как хищник, сокращая дистанцию в три широких, бесшумных шага. Вся его поза кричит об угрозе. Я никогда не видела его таким. Никакой привычной мажорской спеси — первобытное, древнее, как инстинкт защищать своё.

— Руки убрал, — Егор цедит слова тихо, но в них столько сжатой стали, что Никита инстинктивно отшатывается от меня.

Ну всё. Началось. Сейчас будут делить последнюю порцию пельменей. То есть меня. Отлично, теперь я — пельмень раздора. Бабушка бы гордилась.

— Егор, ты не вовремя, — пытается сохранить лицо Никита, растягивая губы в подобии улыбки. — Мы тут как раз обсуждали звёзды.

— Звёзды сейчас увидишь ты, если не уберёшь от неё свои грабли, — Завьялов останавливается в шаге от нас.

Он хватает Никиту за лацкан дорогого пиджака и без видимых усилий отрывает его от меня, как надоедливую наклейку от новой вещи.

— Она не из твоего меню, понял? — продолжает он. — Этот десерт не для тебя. Поищи попроще в общем зале.

Внутри меня всё сжимается. Десерт? Вот это поворот. Я для него теперь съедобная категория из раздела «особые блюда»? Моя самооценка, и так болтавшаяся где-то на уровне плинтуса, с тоскливым писком падает в подвал. А там уже ждут её старые знакомые: комплекс неполноценности и синдром самозванки. Устраивайтесь поудобнее, девочки, сейчас будет показательная порка.

Никита, на удивление, не теряет самообладания. Он аккуратно высвобождает свой пиджак из хватки Егора и оправляет ткань, словно стряхивая неприятное недоразумение.

— Знаешь, Завьялов, в чём твоя проблема? — говорит спокойно, но ледяные нотки звенят в каждом слоге. — Ты ведёшь себя как избалованный ребёнок, который ломает все игрушки, а потом не даёт никому играть с той единственной, которая ему почему-то приглянулась.

Он бросает на меня быстрый, сочувствующий взгляд, и я готова провалиться сквозь мраморный пол террасы. Игрушка. Восхитительно. От десерта до игрушки за тридцать секунд. Какой-то рекорд деградации женского образа.

— Странно, что иногда лучшие вещи достаются тем, кто громче всех кричит, — добавляет Никита. — Приятного вечера.

С этими словами он разворачивается и, не оглядываясь, уходит обратно в сияющую огнями гостиную, оставляя нас одних в густом, наэлектризованном напряжении.

Несколько секунд мы молчим. Я смотрю куда-то в темноту сада, на силуэты туй, похожие на застывших стражников. Егор тяжело дышит, словно пробежал марафон или только что вернулся с поля боя. Всё его тело гудит от невыплеснутой энергии.

Наконец я поворачиваюсь к нему. Вся обида, унижение и разочарование этого вечера сгущаются в один комок ярости, который поднимается из груди и выплёскивается словами.

— Какого чёрта это было? — выплёвываю. — Ты кто такой, чтобы решать, из чьего я меню? Театральный критик на гастролях? Или ты только что пометил территорию, как бездомный пёс у столба?

— А что, по-твоему, я должен был делать? — рычит в ответ, делая шаг ко мне. — Встать рядом и аплодировать, пока этот... этот Кен из коробки на тебя слюни пускает? Ты совсем себя не уважаешь?

От его слов у меня темнеет в глазах. Кровь грохочет в висках, заглушая стрекот сверчков.

— Я?! — мой голос срывается на крик. — Ты у меня спрашиваешь про самоуважение? После того, как на глазах у всего зала чуть не съел ту фарфоровую куклу? Или это другое? По-вашему, по-аристократически, называется «обмен любезностями»? А когда меня пытаются поцеловать — это, значит, плебейство и падение нравов?

Его лицо на мгновение застывает. Егор смотрит на меня с каким-то ошеломлённым недоумением, будто я только что заговорила на древнем шумерском.

— О чём ты вообще? Какую куклу?

— Ой, хватит! — язвительно машу рукой. — Блондинку в красном платье, похожем на набор праздничных салфеток, забыл? Ту, что висела на тебе, как новогодняя гирлянда с перегоревшей лампочкой! Думаешь, мне приятно было на это смотреть? На твою вежливую улыбочку, пока она тебя чуть ли не в карман пиджака складывала?

Завьялов смотрит на меня, и ярость в его глазах медленно сменяется потрясением, смешанным с проблеском понимания.

— Идиотка, — выдыхает, проводя рукой по волосам и взъерошивая их до художественного беспорядка. — Я не целовал её.

— Да неужели? А выглядело убедительно! Репетиция, наверное, была? Или спецкурс в вашей элитной гимназии — «Как разбивать сердца бедным курьершам»?

— Она сама полезла! — взрывается он, и в этом крике столько отчаяния, что я на секунду замираю. — Думаешь, мне это нужно? Весь этот цирк? Я её отшил, Полякова! Сказал, что у меня болит голова, аллергия на её духи и внезапный приступ социопатии! Что ещё я должен был сделать? Вызвать экзорциста? Позвонить в МЧС?

Его тирада застаёт меня врасплох. Часть меня, отвечающая за сарказм и колючую защиту, на секунду даёт сбой, словно калькулятор, в который вбили «разделить на ноль».

— Но... ты улыбался, — растерянно лепечу, и собственные слова кажутся мне жалкими.

— А что мне оставалось?! — он подходит почти вплотную, и пространство между нами наливается густым, плотным жаром. — Это дом моей бабушки! Здесь её друзья! Я должен был швырнуть эту девицу в торт, чтобы ты поняла, что она мне неинтересна?!

Тепло от его тела накрывает меня волной. Я ощущаю его даже на расстоянии, и кожа отзывается мурашками — предчувствие короткого замыкания. Ещё секунда, и от меня останется только горстка пепла и дурацкое чёрное платье.

Мы стоим так близко, что я различаю каждую его ресницу и крошечную морщинку у глаз, появившуюся от напряжения. Его дорогой парфюм с нотами кедра и бергамота, тот самый запах, что преследовал меня все эти дни, смешивается с ночной прохладой и едва уловимым ароматом его кожи. Этот пьянящий коктейль окончательно лишает меня воли и способности соображать.

— Зато ты, — продолжает он, и его голос становится ниже, опаснее, превращается в бархатное рычание, — ты выглядела вполне довольной. Улыбалась ему. Смеялась. Ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны?

Егор делает паузу.

— Особенно после того... после того, что было между нами? — последние слова он произносит почти шёпотом.

Вот оно. Он сказал это. Признал. «То, что было между нами». Не просто гроза или акт милосердия богатого мажора по отношению к промокшей курьерше. То, что имеет значение и оставило след в моей и его памяти.

Весь мой гнев, вся моя колкая защита испаряются, оставляя после себя растерянность и оглушительную тишину внутри. Смотрю в его глаза, и вижу там отражение собственной боли. Смесь обиды, ревности и отчаянной уязвимости, которую он обычно прячет за маской снисходительного безразличия.

— Я... я не знала, — шепчу, и это всё, на что меня хватает. Красноречивая Полякова, которая всегда найдёт, что сказать, вдруг превращается в заикающегося подростка.

— Теперь знаешь, — хрипло отвечает он.

Его взгляд опускается на мои губы. Тот самый взгляд, от которого ноги становятся ватными и вырубается последний здравомыслящий нейрон. Взгляд голодного хищника, который слишком долго сдерживался.

Егор медленно, словно давая мне время отступить, поднимает руку. Кончики его пальцев касаются моей щеки — там, где её только что касался Никита. Прикосновение обжигает, стирая все следы чужого присутствия, словно он помечает меня заново.

Большой палец замирает на линии скулы. Я смотрю, как расширяются его зрачки, затапливая радужку почти дочерна, превращая глаза в бездонные омуты. Он дышит так, словно собирается сделать то, чего нельзя, но очень хочется.

— Не позволяй ему так к себе прикасаться, — странная смесь приказа и мольбы. — Никогда.

Я знаю, что должна отступить. Мой внутренний голос орёт благим матом, размахивая красными флагами, что это территория повышенной опасности, зона бедствия, место крушения всех разумных планов. Но ноги будто вросли в мраморный пол террасы. Или, может, просто та часть меня, которая отвечает за самосохранение, решила взять отгул.

Завьялов наклоняется, и я замираю. Между нашими лицами всего несколько сантиметров, которые кажутся одновременно бесконечностью и ничтожно малой величиной. Для меня сейчас существует только его парфюм, тепло его дыхания на моих губах и эта надвигающаяся катастрофа, которой я почему-то жду с замиранием сердца.

А потом его губы накрывают мои.

И мир взрывается фейерверком.