Эпилог
Спустя примерно полтора года…
Ехать ещё минут сорок, а мне уже очень неудобно, но я терплю. Хоть к трехчасовому путешествию я готовилась заранее, это не помогло. Клонит в сон, шея затекла, задремать не получается. На сердце волнительное предвкушение. Такое сильное, что справиться с собственными эмоциями не представляется возможным.
Перевожу взгляд с напряженного хмурого лица Ромы и наблюдаю за проносящимися в окне умопомрачительными пейзажами.
Природа переоделась в золото-оранжево-красные оттенки. Деревья стоят нарядные, готовясь вскоре сбросить высохшую листву. Если приоткрыть окно, то можно почувствовать ни с чем не сравнимый аромат осени: сухой листвы, влажной земли, грозЫ, далеких раскатов грома, неуловимых капель дождя и приближающегося холода. Я обожаю это время года. Часто накатывают воспоминания из детства, когда мама ещё была жива. И это тепло не заменить ничем. Когда на душе солнечно и так уютно, как в объятиях родного человека.
С небольшой грустью я вспоминаю напряженные, иногда переходящие в острое противостояние споры с Ромой. Мы с ним живем очень мирно. Легко преодолеваем семейные сложности, не боимся уступать друг другу, ищем компромиссы. Всегда. Кроме одного-единственного вопроса.
И вдруг последний разговор всплывает в памяти яркой вспышкой.
— Ром, ну почему нет? Почему?!
— Ну мы десятки раз обсуждали уже, Яна! Я тебе уже все объяснил. И ответил. Нет! И мой ответ не изменится. Зачем ты опять начинаешь?! Зачем бередишь старые раны?!
— Да потому что это важно! Для всех! И только от тебя зависит…
— Мы не будем больше обсуждать эту тему. Закрыли. Все. Хватит. Лишние нервы ни к чему.
Он развернулся и ушёл на кухню, а я заторопилась следом за ним. Он сидел за столом, уставившись в одну точку в окне. Я знала, о чем он думал в тот момент, и я не могла позволить мужу навсегда вырвать из жизни и собственноручно скомкать страницу его прошлой жизни.
— Ян, ну зачем опять, а?! — голос насквозь пропитался раздражением. Но на меня оно не действовало. Я все равно бы пошла до победного. — Я же сказал, что это запрещено! ЗА-ПРЕ-ЩЕ-НО! Понимаешь? Так нельзя! Это против правил!
— Кто тебе теперь может запретить? Только ты сам. И на это нет причин.
Тяжелый вздох и рассерженный возглас, а я продолжаю наступление:
— Ром, — подошла и мягко обняла мужа со спины, чтобы не заглядывать в его лицо. Ему бы побыть одному, подумать. Пережить вновь, вспомнить прошлое. Детство, юность, беззаботность… ведь это так много значит для человека…
— Ян, ну не надо. Никому этого не надо.
— Рома. Она твоя мама. И она имеет право знать, что ее сын не умер. А превратился в настоящего, умного и смелого мужчину. И что он живет не так далеко. Что у него есть семья. Жена. Дочь. А скоро ещё и сын родится. У Карины есть бабушка. Неужели они не заслуживают узнать друг о друге? Пусть так, спустя много лет, но это значит так много. Я уверена, что для неё это будет просто подарком небес. И я бы на ее месте хотела знать, что мой ребёнок, которого я носила в детстве на руках и учила есть с ложки… что этот малыш жив, вырос и превратился в достойного человека, — опустила голос до шепота, тихо продолжив, — и ты ведь тоже хочешь, Ром. Для тебя это тоже очень важно.
Ни слова возражения. И я впервые использую страшные, но очень действенные слова:
— Она уже немолода. И если ты чуть позже все же решишься на этот шаг, ты можешь просто не успеть.
Он ничего не ответил тогда, решив промолчать и не разжигать ссору. И вот спустя две недели мы едем в сторону его родной деревни.
Рома темнее тучи. Он очень волнуется и переживает, хоть и старается не подавать вида.
Я мягким движением накрываю его ногу и ободряюще произношу:
— Все будет хорошо. Она поймёт. И обрадуется.
Карину я постаралась подготовить заранее, сказав, что мы поедем в гости к бабушке. Конечно, к новому человеку дочь пока что относится довольно настороженно, но настроена положительно.
— А если она…
Рома пытается расслабиться, но у него это плохо получается — нервы как оголенный провод, — и я тут же на корню пресекаю различные «если».
— Вот приедем и сами все увидим. Не накручивай.
Ещё полчаса дороги, и муж плавно паркует машину на обочине. И, выбравшись наружу, мы все вместе приближаемся к потрёпанному, местами сломанному, редкому забору с потрескавшейся краской. А я любовно провожу ладонью по уже округлившемуся животику и ловлю на себе растерянный мужской взгляд.
— Пойдём, — произношу твёрдо, кивая в сторону небольшого домика.
— А если ее дома нет? — подобная взвинченность и неуверенность абсолютно не в характере мужа, и сейчас эти чувства говорят сами за себя.
— Значит, мы просто ее дождёмся. И все, — мягко улыбаюсь, стараясь передать ему часть собственной уверенности. Потому что я считаю, что мы все делаем правильно.
Мы втроём (даже почти вчетвером) подходим к калитке, заглядывая внутрь.
Домик очень старенький, ветхий. От нас к нему ведёт кривенькая дорожка из досок разной толщины.
Половина территории припорошена опавшей с деревьев листвой. Вторая — вычищена. Вокруг дома много клумб — наверное, летом здесь красиво, а сейчас большая часть цветов уже отцвела.
Тишина бьет по и без того туго натянутым нервам.
И даже Карина, дергая меня за подол осеннего платья, говорит шепотом:
— Мам, а куда дальше?
— Сюда, — киваю на дорожку. — Сейчас дождёмся кого-нибудь…
Входить без разрешения некрасиво, но никаких звонков или других способов заявить хозяевам о своём присутствии здесь не предусмотрено. На участке никого… и я теряюсь, переводя вопросительный взгляд на мужа.
Но тут отмечаю, что он нахмуренно уставился куда-то вдаль. Прослеживаю направление его взора и неожиданно наталкиваюсь на согнутую фигуру на грядке сбоку от дома.
Слова застревают в горле. Уже один только вид того, как пожилая женщина согнувшись в три погибели сама копается на грядках, собирая листву, необъяснимо-печальным ноющим чувством отдаётся в душе.
Я не знаю, что сказать — отчего-то боюсь и слово вымолвить, но тут слышу уверенное и громкое:
— Эй, хозяюшка! Помощь нужна?
Я очень точно научилась распознавать различные тональности в голосе мужа. И сейчас абсолютно уверенно могу заявить, что слышу нотки мягкости.
Женщина перестаёт тянуться до листьев и слегка поворачивает голову на мужской голос. Потом выпрямляется и делает несколько шагов в нашу сторону. А потом подходит ближе.
Она стара. Лицо ее измождено глубокими морщинами, на шее видны светлые пигментные пятна. Седые волосы собраны в объемный пучок на голове. А она тепло улыбается, как будто для неё совершенно неважно, что мы оторвали ее от дела.
Она поднимает глаза на неизвестных посетителей и доброжелательно отвечает, продолжая приближаться:
— Нет, сынок, я уже почти законч…
Ее голос обрывается на полуслове, когда она находит взглядом лицо Ромы. Женщина замирает и бледнеет, теряя дар речи. Округляет глаза, приоткрывая рот. Кладёт руку себе на грудь и тихо охает. И к нам больше не подходит, опасливо отшагивая назад. А я отрываюсь от неё и сосредоточенно наблюдаю за реакцией мужа.
— Привет, мам, — Рома произносит негромко, как будто вопросительно, слегка пожимая плечами, чуть кривя правый уголок губ.
— Господи боже…
А женщина закрывает рот рукой и ее грудь начинает часто вздыматься. Она крепко зажмуривает глаза. Открывает. Потом ещё раз зажмуривает. И снова открывает. Обхватывает себя за плечи, не зная, куда деть руки.
— Я живой, мам.
Она крепко смыкает дрожащие губы, отчего ее лицо становится перекошенным, и размазывает по щеке мокрую дорожку. Затем снова. И снова.
— Ромка… — произносит севшим дрожащим голосом, — ты это?
Слезы льются из ее глаз неисчерпаемыми потоками. Я стираю влагу со своего лица, не в силах остановиться.
Рома срывается с места, снимает с калитки какую-то чёрную резиновую штуку, похожую на шину от велосипеда, только меньшего диаметра. Закидывает руку за забор, очевидно, двигая щеколду, и несётся вперёд.
Быстро приближается к матери, обнимает ее за плечи и крепко прижимает к себе. Медленно гладит по голове.
— Не плачь, мам, все хорошо. Все хорошо…
Сердце мое замерло и до сих пор не может вернуть привычный ритм. Не могу, не хочу поставить себя на ее место. Не представляю, что сейчас творится в ее душе и как стремительно меняется миропонимание.
— Ромка! Ромка! — старушка крепко прижимается к мускулистому телу сына и, не в силах сдерживаться, плачет громко, навзрыд. Ее потрясение слишком сильно.
И это так страшно: видеть слезы в глазах пожилых людей. В глазах матерей… спасает только то, что это слезы искренней, неудержимой радости.
Морщинистое лицо уже мокрое, как и рубашка на груди Ромы, а женщина все продолжает плакать, не успевая размазывать влагу дрожащими пальцами.
Ещё через несколько минут мама Ромы все же немного успокаивается и, громко всхлипывая, переводит взгляд на нас.
— Ромка… ты девочек своих привёз?
— Да, это моя семья. Пойдём, я вас познакомлю.
Карина мгновенно напрягается. Эмоциональную сцену она наблюдала настороженно, спрятавшись за меня.
Знакомство получилось очень впечатляющим, потому что мне тоже не удалось держать себя в руках. Слишком уж велико напряжение, стремительно меня сейчас покидающее.
На сердце стало так тяжело, оттого что к своей маме я не могу приехать. Не могу обнять. Сказать, как сильно я её люблю и скучаю. Познакомить с Кариной. А так хотелось бы… надеюсь лишь на то, что она смотрит на меня с небес и знает это и так.
Мама Ромы, Елена Геннадьевна, оказалась очень гостеприимной хозяйкой. В два счета накрыла скромный стол, налила чай. И весь вечер смотрела на нас такими глазами… как будто до сих пор не верит в происходящее.
Она очень мягко и старательно перетягивала внимание все ещё настороженной внучки на себя. И через пару часов Карина вполне освоилась.
На логичный вопрос, как так получилось, Рома ответил коротко: в той страшной аварии произошла путаница. Имела место потеря памяти, а когда все выяснилось, он уже долгое время жил и работал за границей. Но Елена Геннадьевна настолько счастлива возвращению сына, что не требует более глубоких объяснений, соглашаясь с тем, что он сейчас готов ей открыть.
Насчёт нас с Ромой мы частично открыли ей правду: познакомились несколько лет назад, когда ее сын был проездом в этой стране. Но судьба нас развела, наградив дочерью, которую я воспитывала сама. Неожиданная встреча соединила нас вновь, когда Рома вернулся на родину. Чувства никуда не делись, и теперь мы женаты и с трепетом ждём второго малыша.
— Бабушка! — малышка с любопытством всматривается в глаза пожилой женщины, натягивая тёплые вязаные носочки, правда, немного великоватые для детской ножки. — А когда мы приехали, ты что делала?
— Ох, Кариш. Я убирала сухие листья. И готовила к зиме розовый кустарник. Который посадила в честь твоего папы много лет назад. Хочешь, покажу?
— В честь паааапы?! Конечно! Побежали! Догоняй!
Последнее слово заставило меня улыбнуться, потому что мама Ромы ходит медленно, но она все равно постаралась подыграть Карине. Уже на выходе она обернулась и тепло с улыбкой посмотрела на сына.
А мы с Ромой остались вдвоём.
В этом месте непередаваемая атмосфера. Здесь родился и повзрослел мой горячо любимый муж.
Как будто мы с ним стали ещё ближе друг к другу.
— Мама предлагает остаться на ночь.
— Ну и отлично. Тебе ведь завтра не нужно на работу.
— Да, но это будет не слишком удобно для тебя.
— Почему? Я вполне нормально себя чувствую. Позвоню утром в офис и предупрежу, что задерживаюсь, — и, улыбаясь, добавляю, — и до послезавтра не приеду.
Возражений не последовало, а уже ночью, лёжа без сна, пока Карина мирно посапывала на соседнем диване, мы продолжили разговор.
— Знаешь, — Рома кладёт руки под голову и смотрит в потолок, а я лежу рядом, нагло закинув на него ногу, — я хочу ребят завезти. Поправить забор. Дом немного подлатать. Да и крыша, наверное, течёт, а скоро дожди. И мебель надо поменять. Диваны скрипят.
— Твоё рвение похвально. Но ты сначала ее спроси, нужно ли ей это. Пожилые люди очень долго и тяжело привыкают ко всему новому.
Чувствую, как широкая ладонь ласково дотрагивается до живота.
Рома чуть приподнимается и поворачивается ко мне.
— Солнышко, спасибо тебе. Я бы сам вряд ли осмелился когда-нибудь… — я улыбаюсь в ответ на тихое признание, а он продолжает. — Нет, правда. Теперь кажется, что столько времени растрачено в никуда. На абсолютно неважные вещи.
— Давай не будем о грустном. Я все хотела тебя спросить. Помнишь, когда мы познакомились, ты ухаживал за собаками?
— Да. Они не выжили после той страшной ночи.
Я тяжело сглатываю, сразу же отстраняясь от тяжелых воспоминаний.
— Может, заведём себе такого красавца? — стараюсь плавно сместиться в более мирное русло. — Все равно планируем переехать в дом.
— Уверен, Карина не будет против.
Его лицо озаряет редкая и такая счастливая улыбка, что я не могу удержаться: приподнимаясь, дотягиваюсь до его губ и нежно целую.
— Не представляю своей жизни без тебя.
Слова отдаются эхом в глубине души, лаская мой слух, и откликаются нежностью на сердце.
Нас давно уже никто не «трогает», и мы дышим полной грудью. Мы свободны. Антон после той смс ни разу больше не появлялся. Поэтому наши дни теперь заполнены счастьем, уютом и радостью, а не опасением, страхами и вечной настороженностью.
— Я тобой горжусь, — тихонько произношу мужу на ухо.
Столько всего раз за разом становилось между нами. Столько возникало преград и препятствий. Но мы, несмотря ни на что, вместе. Мы смогли преодолеть каждое из них.
Доверять кому-то не так просто, как может показаться на первый взгляд. Но без этого никак. Это краеугольный камень. Основа отношений. Это фундамент, без которого отдельно могут быть только ОН и ОНА, но никогда — МЫ.
Потому что МЫ — это единение душ и умение слышать мысли друг друга. МЫ — это две грациозно переплетенные половинки. МЫ — это возможность дышать друг другом и невозможность надышаться. МЫ — это любить каждой клеточкой своего тела целиком и полностью, и знать, что тебя тоже любят в ответ.
Я верю в то, что МЫ были заранее предназначенны друг другу. Ведь МЫ — это нечто большее, чем просто ТЫ и Я.