Глава 7

В этот миг всё выглядело почти обыкновенно. Прогулка супругов. Визит вежливости. Возвращение домой после небольшой размолвки.

Но позвоночник знал, что за этой безупречной вежливостью прячется ужас того, что меня ждет дома. Если я вообще доживу.

— Прощайте, господин! — бросил дежурный мне в спину. — Молодец, — заметил Фландр, чуть склонив голову, излучая спокойствие и власть.

— Ах, я помню, как меня маленького привели сюда за руку, когда умерла мать, а родственникам неохота было возиться со мной. Я ведь когда-то сам учился здесь. Родные стены, — заметил Фландр.

На его лице появилась улыбка.

Никто не видел, как его ногти впивались в ткань моего мундира, оставляя на коже синяки в форме полумесяца. Никто не слышал, как мое дыхание стало коротким и свистящим, словно воздух проходил через узкую щель в горле.

— Дыши ровнее, Львина, — шепнул он, не поворачивая головы. Его голос был тихим, интимным. — Ты пугаешь людей. А мы ведь не хотим привлекать лишнее внимание, правда?

Я кивнула, потому что язык отказывался повиноваться.

Внутри меня все сжалось в холодный, твердый комок ужаса.

В кабинете еще был свет. Там был Моравиа. Там были люди, стены, законы. Там, пусть и иллюзорно, существовал шанс. Здесь, в полумраке коридора, ведущего к выходу, оставались только мы двое. И тишина, которая уже не защищала, а душила.

Тяжелые створки Академии распахнулись, впуская сырой вечерний воздух.

Плац раскинулся перед нами серым, вытоптанным пространством, где еще недавно звенели команды и топал учебный строй. Теперь здесь было пусто.

Воздух ударил в лицо — сырой, холодный, пахнущий мокрой землей и конским навозом.

Фландр не дал мне остановиться.

— Идем, — произнес он спокойно. Так говорят с непослушным ребенком, который заупрямился перед сном.

Его ладонь скользнула с локтя на поясницу, жестко, властно, возвращая в заданный ритм.

Мы прошли через пропускной пункт, где часовой, не поднимая глаз, пропустил нас, принимая нас за нормальную пару, возвращающуюся после визита к командиру.

Вдали, в тени старых платанов, чьи голые ветви скребли небо, как костлявые пальцы, стояла карета. Черная. Лакированная. С гербом Соулкенов на дверцах — переплетенные змеи, кусающие друг друга за хвосты. Внутри, сквозь приоткрытую дверцу, виднелся алый бархат сидений. Он растекался в сумерках, тяжелый, насыщенный, как кровь.

Впервые в жизни я поняла, что такое вид гроба. Не деревянного, с гвоздями, а роскошного, с позолотой и мягкими подушками, предназначенного для того, чтобы медленно, неспешно везти тебя туда, откуда не возвращаются.

Мои ноги сами собой замедлили шаг. Инстинкт самосохранения, загнанный в самый глубокий слой сознания, взвыл тревожным сигналом.

Не иди. Беги. Кричи. Падай.

Но рука Фландра на моем локте стала железной. Он не дергал меня. Он просто вел, направляя мою инерцию туда, куда нужно ему.

— Нет, — выдохнула я. Звук получился сухим, без мольбы. Просто констатация того, что я не сделаю ни шага дальше.