Глава 8.3. Демьян. Секреты

Тела закопали ночью, когда тьма поглотила окрестности и укрыла тенью заселенный под завязку дом. Среди пациентов «Возрождения» оказалось несколько женщин, что изрядно обрадовало мужчин, изголодавшихся по женскому присутствию.

— Что-то они слишком развеселились. Не к добру, — бросаю я комментарий Михалу, который точно так же, как я, мрачно наблюдает за хаотичными передвижениями людей по комнатам дома и другим помещениям — сараю, бане, гаражам. — Сказать им, что ли, что здесь не место для загородного отдыха?

— Пусть их, — решает Михал, и мысли его явно далеко. Наверняка думает о Касе, которую оставил на попечение других девушек. — Зато новые бабы приберутся в доме, наши любовью к уборке и кулинарии не очень страдали.

В самом деле, новые обитательницы общины прибрались, собрали все, что плохо лежало, в мусорные пакеты и вынесли за дом в специально отведенное место. Обнаружив съестные припасы и алкоголь в пристройке, предложили устроить праздник.

Я хотел запретить его, но тогда пришлось бы со всеми общаться более тесно, рассказать о недопустимости праздника, к тому же при таком раскладе я как лидер сразу вызвал бы отторжение. Сейчас как раз лучший момент, чтобы расположить к себе людей. С другой стороны, необходимо проявить твердость с первых минут, заявить о себе. И снова меня раздирало на части, противоречивые мысли туманили разум. Никто не учил быть главным, но никто и не просил выбирать эту долю. Сам вызвался, мне и держать ответ.

После того, как я огласил нехитрые правила нашей немаленькой уже группе, мы принялись за раненых. Кася должна была занять место разорванного оборотнем медбрата. Я снова вспомнил о Вере. Когда ухаживал за больными, представил, как легко бы ей дались манипуляции, на которые мы с Михалом убили прорву времени. Всего-то поставить капельницу, сущий пустяк. Оказалось, что найти вену и вставить иглу не так-то просто. Я вспомнил осторожные, деликатные и нежные движения Веры, как легко она со всем справлялась. Вспомнил, как дрожали ее ресницы и как она прятала глаза от моего пристального взгляда, в то время как руки уверенно двигались, обслуживая больное тело. Только этот невинный трепет выдавал волнение сиделки. Я жадно ловил малейший знак, который подавала Вера. Жаль, что их было так мало. Хотя нет, хорошо, что их было так мало. И я не испортил ей жизнь своим присутствием.

Интересно, что бы она сказала, увидев всю нашу деятельность по поддержанию жизни волкоподобных существ… Наверное, к лучшему, что она отстранена от всего этого.

А моя участь — портить всем жизнь, руководствуясь благими намерениями. Хотел спасти людей, а что в итоге?.. Приходится некоторых из них хоронить.

Земля липнет к лопатам, влажная и противно чавкающая. Копаем под аккомпанемент взрывов смеха и радостных возгласов, невольно отводя глаза от двух тел, завернутых в обычные простыни. Похоронить мертвых нужно втайне ото всех и быстро, поэтому роем могилу в полной темноте и молча. Да и о чем тут говорить? Похищение медбрата — это одно, но теперь бедняга мертв. Делает ли это похитителей убийцами? Или мистический элемент в виде нападения оборотня превращает убийство в нечто другое? Может быть, это квалифицируется как нападение зверя, и тогда никто не виноват? Глупо тешиться подобным оправданием.

— Как они могут веселиться… — повторяет мои слова Михал, то ли себе под нос, то ли задавая вопрос.

— Пусть порадуются немного, пока не узнают правду. — Сам не знаю, почему защищаю теперь буйную молодежь. Честно говоря, даже завидую их беззаботности. С момента, как покинул «Возрождение», ни разу не расслаблялся, хотя звериные похотливые желания беспокоят меня всё чаще. Будь они неладны.

— Кстати, о правде… — Михал перестает копать и выпрямляется, скрестив руки на груди. Его глаза светятся в темноте, красный ободок вокруг черного зрачка, буравя меня.

— Что такое? — неосознанно встаю в боевую позицию и тут же даю себе мысленного пинка за такую реакцию на Михала. Как же я устал жить в этом напряжении, в постоянном ожидании атаки.

— Я веду журнал переливания крови почти с самого прибытия сюда. Важно понимать, на сколько хватает крови, чтобы чувствовать себя здоровым. Сегодня тоже делал записи. И вот что интересно: ты почти не используешь кровь. Почему?

— Почему? — Я даже растерялся. Хмурюсь, пытаясь припомнить, когда переливал себе кровь, и с удивлением обнаруживая, что лежал под капельницей считанные разы. — Да я постоянно в делах, сегодня и в голову не пришло заняться собой. Ты же видишь… — Кивнув на трупы, ставшие немыми свидетелями ночного разговора, снова берусь за лопату.

— А хочешь, я попробую угадать, почему тебе не нужна кровь?

— Что значит — не нужна? Она нужна мне точно так же, как и всем другим.

— Да неужели? Факты говорят обратное.

— Что ты конкретно мне предъявляешь?

— Расскажи еще раз, что ты услышал от Вежбицки такого, что решил устроить побег?

— Разве я недостаточно рассказывал об этом?

— Ты еще раз расскажи, а я послушаю.

— Михал, мне не нравится этот разговор. — Начинаю заводиться. Подозрительное спокойствие Михала не обманывает его. Это самый настоящий наезд. — Говори прямо, что ты надумал.

— Я тут пораскинул мозгами и решил, что ты в сговоре с нашим гениальным доктором. Не знаю, что вы замышляете, но, думается мне, эксперимент предусматривал не только излечение от болезней, а приближение к природе, что ли. Вывезти подопытных крыс в лес и смотреть, что получится. Обратятся, завоют на луну или вообще подохнут…

— Господи, что за ересь ты несешь? Даже слушать не хочу! — громким шепотом возмущаюсь, чувствуя, как ненавистные волчьи признаки проявляются на мне, выдавая агрессию. — Не знаю, что у тебя в голове сдвинулось, но отвечаю: никакого сговора нет и быть не может! Я бы эту мразь голыми руками удавил, но как-то не улыбается становиться убийцей. Откуда вообще такие мысли, Михал? Я реально не понимаю.

Смахнув пот со лба, продолжаю копать. Во рту горький привкус, а в голове мечутся шальные мысли. Почему я действительно не нуждаюсь в таком количестве крови, как остальные? Что это значит? Потом, это все потом. Нужно проявить уважение к погибшим, а не препираться рядом с ними. Это кощунство.

- Я привык доверять тебе, Демьян. С того самого дня, как пошел за тобой на волю. И верил, пока не увидел собственными глазами цифры. Что бы ты на моем месте подумал?

— Вот точно не то, что я в сговоре с человеком, который решил сотворить геноцид. Я ушам своим не верил, когда слушал его бредни. Избранные, чистая раса, уникальный ген, какой-то Колосс… Нацизмом попахивает, будто он Гитлером вдохновлялся. Мы все попали в логово психа, и у меня не оставалось другого выхода, кроме как сбежать оттуда. Да что я тебе рассказываю? Думал, мы вместе его осуществили, как братья по несчастью, которые безоговорочно доверяют друг другу.

— Всё так. Но странно, что ты это слышал. Почему он позволил тебе узнать то, что вроде как не предназначено для чужих ушей? Тебе не приходило в голову, что он скормил тебе это намеренно?

— Без понятия. Может, забылся или не ожидал, что я рядом и слышу. Я же не знаю, где он находился тогда. Просто однажды услышал эти слова. Мне надо было их игнорировать? Вот серьезно? Так ты думаешь?

— Да не знаю я, что думать! — Михал чертыхается, сплевывает. Посмотрев на яму, которую вырыли сообща, озвучивает очевидное: — Достаточно.

С глухим скорбным звуком завернутые трупы опускаются на дно ямы. Погребение до того неправильно происходит, что от этого мы не можем вымолвить ни слова в знак прощания. Поэтому раздавшийся рядом шорох только радует. Отвлечься просто необходимо. Не сговариваясь, мы с Михалом хватаем лопаты и движемся навстречу шевелящимся деревьям. Нельзя забывать о сбежавшем оборотне, который может привести своих собратьев. Но это оказываются дети.

— Что вы здесь делаете? Спать давно пора, — хмуро спрашивает Михал, которого Белла и Фенг обычно боятся, но сегодня они бесстрашно кидаются к нам, что-то протягивая и тараторя, по-детски не умея сосредоточиться на одном и перескакивая с темы на тему:

— Нашли полоски ткани… Мы думали покормить белочку… Наташа оставила хлебные крошки, как в сказке «Мальчик-с-пальчик»… А Марта любила орешки, и белочка однажды схватила один орешек… а мы подумали, что теперь Марты нет, а белочка голодная. А мы спать легли, но потом вспомнили про белочку, а на кухне много новых людей, и мы долго искали орешки, а потом прятались, чтобы пойти в лес. А Фенг не любит белочку и боится, и он такой сказки не знает, про «Мальчика-с-пальчика», а мне мама читала, а еще про «Дюймовочку», но она не страшная… И я рассказала про хлебные крошки… Вот!

Белла протягивает полоски светлой ткани. Переглянувшись, постепенно догадываемся, о чем речь. Что-то жутковатое есть в том, как мы все общаемся в полной темноте, ориентируясь в ней, словно животные, видим друг друга, не нуждаясь в свете. Как скоро мы начнем приобретать всё больше волчьих черт и лишаться человеческих? Дети должны бояться ходить в лес, да еще и ночью, но дети есть дети, и беспокойство о белке стало для них важнее всего. Или, что правдоподобнее, они захотели найти себе занятие, лишь бы забыть о том кошмаре, что случился в доме.

Как ненормально то, что никто не поговорил с этими детьми, не успокоил их, не прижал к себе и не сказал, что Добро обязательно победит Зло, как в тех самых сказках, что рассказывали их матери. Но, даже осознавая необходимость заботы о детях — не в бытовом плане, не в материальном, а именно в проявлении обычных родительских чувств, — я не могу найти в себе сил, чтобы даже приобнять детей, сказать им ласковое слово. Почему, и сам не знаю. Скорее всего, не хочу привязываться к ним и давать ложное ощущение, будто у них есть кто-то вроде отца. Или брата, друга. Поэтому коротко благодарю детей за находку и строго отправляю спать. Они убегают, даже не обидевшись. Правильно, нечего им надеяться на что-то.

— Выходит, Наташа оставила нам след, — заключает Михал, задумчиво теребя в руках полоску ткани и глядя в глубь чащи. — Что будем делать?

— Я все равно не усну, — признаюсь, бросая взгляды на дом, в котором продолжают отмечать непонятно что. — Да и не дадут.

— Тогда попробуем отследить беглецов. Но решать тебе.

— Я пойду искать Наташу, а потом Веру.

— Ты решаешь, — на удивление спокойно кивает Михал.

У меня отлегло от сердца, когда Михал после паузы предоставил мне выбор — как вожаку. Стало быть, поверил и признал мое лидерство. А мне было до сих пор не по себе от странных и нелепых обвинений, а еще я злился на Михала за то, что заронил в мою голову зерно подозрения. Теперь буду мучиться домыслами о том, почему же услышал те самые разглагольствования Вежбицки. Ведь пришлось обмануть Михала. Я точно знал, где находился профессор, на каком расстоянии от моей палаты. И это расстояние было совершенно недостижимо не только для человеческого уха, но и для уха обычного пациента «Возрождения». И только я услышал, как будто чем-то отличался от других.

Вот только чем?