Глава 16.1 Вера. Долгожданные перемены

Наступает одна из морозных ночей, привычных для здешней местности. В разгаре поздняя осень, и холод распространяется по поверхности земли, следуя от гор и быстрой реки. Воздух наполнен моросью, и мне хочется почувствовать обнаженной кожей мельчайшие капельки влаги. Они бы успокоили мечущийся разум, охладили разгоряченное тело. Постельное белье раздражает, плед колет, и даже волосы тяжелой массой душат и мешают. Внезапная тяга наружу так неодолима, что нет никакой возможности с ней бороться. Сколько я еще выдержу? Почему волчица не показывается? Я сначала радовалась, теперь же чувство непрекращающейся тревоги точит изнутри.

И вместе с тем, несмотря на все переживания, испытываю ужасающую скуку. Я уже досконально изучила рисунки на обоях, запомнила каждую трещинку в деревянном полу. По сути, мне здесь нечем заняться, кроме как удовлетворять насущные потребности, сдавать кровь и выслушивать доверительные монологи Демьяна. Он настойчиво пытается преодолеть стену между нами. Но зачем? Неужели думает, что когда-нибудь его прощу? Разве можно простить собственного убийцу?

Закутавшись в теплый плед, сижу возле окна в мягком кресле и вглядываюсь в темноту. Как-то слышала выражение: Если долго вглядываться во тьму, то тьма начнет вглядываться в тебя. В моей суматошной жизни особенно некогда было размышлять и философствовать, но в отсутствие других развлечений, да и без привычной физической нагрузки приходится как-то себя развлекать. Вот я и думаю о том, что тьма заглядывает в меня своими бездонными глазами, притягивает и угрожает поглотить. Ненависть превращает меня в совершенного иного человека. Хочу ли я этого? Могу ли допустить? Может быть, стоит изменить отношение к ситуации? Безделье и неспособность что-то делать явно скоро сведут меня с ума.

Рассматриваю буро-желтые остатки комнатных цветов, засохших в горшках на подоконнике. Впервые увидев несчастных чахлые кустики, хотела возродить их, но потом решила, что они более похожи на меня именно в таком умирающем виде. Им, как и мне, некому помочь. И они медленно погибают на моих глазах.

Также погибаю и я, запертая в маленькой комнате на втором этаже, спальне Демьяна, которую вынуждена делить с ним каждую ночь. Вынуждена спать с ним рядом, на небольшом отдалении. Он на матрасе, а я на кровати. Расстояние в один метр для волчицы не является существенным, поэтому я живу с постоянным ощущением близости горячего мужского тела, которое уже познала дважды, которое может доставить ни с чем не сравнимое восхитительное удовольствие.

Я ненавижу Демьяна всем сердцем, но рядом с ним мое тело предательски трепещет, словно отзывается на его голос, движения, жесты. Даже в присутствии других людей мне сложно не смотреть на него, не любоваться его мужской красотой. Я боюсь выдать свои чувства и прячусь под маской равнодушия, а если он что-то спрашивает, то огрызаюсь и стараюсь поскорее ретироваться. Это изматывает.

Но еще хуже, когда Демьян укладывается на свой жесткий матрас. Он неизменно, как и сегодня, отворачивается от меня к стене — то ли не хочет смущать, то ли ему неприятно смотреть на меня после долгого молчания в ответ на его рассказы. Поэтому я могу преспокойно сверлить взглядом его обнаженную спину. А он всегда спит с голым торсом, в тренировочных штанах. Поначалу он ложился в одежде, каждый раз ожидая нападения стаи Адама, но понемногу расслабился, потому что они не предпринимали попыток атаковать нас.

Возникшая пауза в противостоянии удивляла Демьяна. Община постоянно обсуждала причины подобного затишья и будущие шаги. К сожалению, меня не допускали до собраний, и я снова чувствовала обиду и досаду. Ведь такое происходило и прежде, когда Йоланта сообщила мне, что я не буду принимать участие в совете стаи оборотней. Везде я была чужачкой, меня демонстративно отстраняли от участия в жизни той группы, куда поместили насильно, не спрашивая моего на то разрешения. Это убивало.

Сидя на кровати, я рассматриваю широкую спину Демьяна с гладкой бледной кожей, словно мертвенной в свете луны. И вдруг понимаю, что вовсе не хочу видеть его мертвым. Это знание поражает до глубины души. Ведь я так ненавижу его, что должна желать смерти, всего самого плохого. Но мои чувства к нему оказались сильнее. Наоборот, я хочу, чтобы он жил, спас своих людей, добился поставленных целей. Он один из самых честных, целеустремленных и справедливых людей, которых я встречала. Если не считать, конечно, того, что он украл мою сыворотку…

Тем не менее, я не могу больше жить с удушающей ненавистью, отпускаю ее. Но и рядом с этим мужчиной оставаться мне нельзя. Следующий шаг — прощение. А этого я не могу никак допустить.

Демьян не шевелится и дышит достаточно ровно, словно и правда спит. Но сверхчеловеческим чутьем я ощущаю, что он притворяется. Зачем это ему нужно? Он избегает меня? Или просто пытается заснуть, не придавая значения тому, что я нахожусь с ним рядом? Женская часть моей сущности даже немного обижена из-за такого равнодушия. Тем более когда-то я любила этого человека. Любила так долго, что это чувство стало моей частью и, может быть, даже где-то глубоко внутри теплится маленьким угольком. Я, конечно, не дам ему разгореться в пламя, но что-то заставляет меня раз за разом бросать взор на неподвижную фигуру Демьяна.

И вдруг в тишине спальни я слышу свой голос:

— Отпусти меня.

Замираю, не понимая, как эти слова сорвались с моих губ, каким образом мысли транслировались из моего разума в два совершенно неподходящих и неправомерных слова. Безнадежная глупость. Никто никуда меня не отпустит.

Демьян резко садится, и это подтверждает мое подозрение о том, что он бодрствовал. Наверняка размышлял, как справиться с нескончаемыми проблемами.

— Что ты сказала?

Я молчу, не намерена отвечать. Не желаю показывать ему свои слабости, не хочу доверять, говорить с ним. Он навсегда потерял малейший шанс на мое доверие. Зачем я только это сказала? Кто меня за язык дернул?

— Вера, я же слышал, что ты сказала. Не делай вид, что ничего не было. Отпустить тебя? Ты этого хочешь?

Он встает и медленно подходит к моей разворошенной постели и садится на нее, наклоняясь и трогая растрепанные волосы. На моей голове настоящее воронье гнездо из-за того, что я без конца ворочалась на кровати, приведя ее в полный беспорядок. У меня и внутри сплошной хаос, который я выразила таким вот образом.

— Я не могу отпустить меня, — продолжает он говорить, смотря на меня в полумраке комнаты, и, приблизившись, распутывает мои волосы. Я вижу его совершенно отчетливо, как, уверена, видит и он. Я знаю, что способности оборотней в какой-то мере приобрели все члены стаи. Значит, он видит меня в темноте, ему не нужен никакой свет, и мне никуда не спрятаться.

— Что ты натворила со своими волосами? Здесь без расчески не обойтись, — замечает он, дергая очередную прядь, свитую с другой в тугой узел.

— Не твое дело, — по привычке огрызаюсь я, и в который раз поражаюсь, как легко произношу резкие слова, тогда как раньше любая грубость для меня была недопустимой. Хотя чему удивляться? Я теперь не та, что раньше. Порочная злая волчица в оболочке скромной и вежливой простушки. Странное сочетание.

Демьян не слушает меня и, взяв с комода расческу с редкими зубцами, начинает с кончиков по всей длине расчесывать мне волосы. Он сидит позади меня и обдает волнами горячего дыхания, а я потихоньку расслабляюсь, как будто он гладит зверя по меху, и внутренняя волчица урчит от удовольствия. Она явно любит ласку.

— Я бы не сделал тебя пленницей, но так сложились обстоятельства. Ты же понимаешь, — шепчет в тишине Демьян, обволакивая меня своим ласковым голосом, касаясь волос длинными пальцами и погружая в некий транс.

«Ты не только сделал меня пленницей! Ты пытаешь меня, берешь кровь! Ты убил человека во мне и выпустил наружу волчицу! И я уже никогда не буду прежней!» — хочется прокричать мне в ответ, развернуться, выхватить расческу у него из рук и располосовать когтями лицо, но тогда я испорчу волшебство этого момента, когда можно притвориться, что мы не враги. Вместо этого я начинаю допытываться:

— Но наступит же тот день, когда ты меня отпустишь! Ты же не планируешь вечно держать меня тут? Что вы предпримете? Почему мне ничего не сообщают?

— Я не знаю, отпущу ли тебя и как скоро, — признается Демьян. Его рука замирает. Он откладывает расческу и начинает заплетать косу, отчего меня пронизывают самые разнообразные всплески эмоций, жар, дрожь, нетерпение…

— Ты должен увидеть какую-то конечную точку, — настаиваю я, пытаясь побороть свои чувства, — определить условие, по которому ты меня отпустишь. Какое будущее ты видишь для своей стаи?

— У меня есть план, но я не делился им не с кем. Я должен кое-что сделать, только я один, и никому нельзя знать о том, что я задумал.

Повернувшись к Демьяну всем корпусом, я оказываюсь с ним лицом к лицу. Облизываю губы.

— Скажи мне. Ты обязан, потому что настолько виноват, что ничем не сможешь искупить вину.

— Обязан? Обязан тебе доверять? — Он поднимает бровь и усмехается.

— Скажи мне, — требую я, игнорируя его ухмылку и вопрос. — Нельзя использовать меня и ничего вообще не рассказывать.

— Ладно. Ты права, — внезапно соглашается Демьян, собирается с духом и произносит: — Я хочу пойти к профессору и выяснить у него причину моего полного выздоровления. Все другие методы я уже перепробовал. И провалился.

— Подожди, — хмурюсь я, пораженная до глубины души. — Ты не можешь быть уверен, что полностью здоров. Без аппаратуры и анализов это невозможно.

— Вера, я точно знаю, что абсолютно здоров. Я чувствую это. Более того — никогда в жизни я не был так здоров и силен, как сейчас. Послушай, как стучит сердце. — Он берет мою ладонь и прижимает плашмя к своей груди. — Что ты чувствуешь?

Наверное, он хочет показать мне ровный ритм своего сердца, но это касание буквально сводит меня с ума, оглушая и приводя все рецепторы в боевую готовность. Нельзя так сильно тревожить волчицу, давая ей ощутить желаемое в такой близости. Я отдергиваю руку, не позволяя зверю внутри снова овладеть мною, как тогда в погребе.

— Я не какой-нибудь аппарат или детектор, — шиплю я, — и всё равно уверена в том, что для определения точного диагноза нужно обследование. Ты не можешь по стуку сердца что-то определить.

— Хорошо. Пусть так, — мрачно соглашается Демьян, глядя, как я закутываюсь в одеяло, пытаясь от него таким образом защититься. — Пусть Вежбицки мне и скажет.

— Ты совсем двинулся? — вскипаю я. — Хочешь, чтобы он убил тебя? Зачем тогда нужно было организовывать побег? Позволил бы ему убить вас всех, и дело с концом.

— Он ничего мне не сделает, — настаивает Демьян. — Я хочу сыграть на его научном интересе. Разве не захочется ему убедиться в том, что его изобретение работает?

— Возможно, у него была масса исследуемых, которые подтвердили, что оно давно работает.

— Нет, не было. Я слышал его рассуждения. Он говорил вслух, наговаривая на диктофон, как если бы хотел сохранить для истории свои наблюдения. Наша группа испытуемых была у него единственной на данный момент, а до этого масса экспериментов над животными и провальных тестовых групп. Абсолютно провальных. Улучшенная формула сработала именно на нашей группе. А когда мы сбежали, то годы работы пошли прахом. Представь себе, что он ощущает, не имея возможности увидеть результаты своих усилий?

— Возможно, ты и прав. Но что конкретно ты хочешь сделать? Пойти к нему и что сказать?

— Предложить себя в обмен на лекарство для остальных. Пусть исследует сколько угодно, но вылечит остальных.

— Я пойду с тобой, — вдруг заявляю я, не понимая, с чего решила поддержать безумный план Демьяна. — Послушай, ведь ты не разбираешься в медицине, он может навешать тебе лапшу на уши. Я могу помочь тебе разобраться, врет он или нет.

— Я не планировал вовлекать кого-то в это мероприятие. К тому же, если профессор сделает что-то со мной, то группа лишится лидера, но его место займет другой, а если погибнешь ты, то погибнут все остальные. Без твоей крови им отмерены буквально дни.

Демьян вскакивает с кровати и начинает кружить по комнате, запустив руки в волосы. Я поднимаюсь следом, начиная бурно жестикулировать и убеждать его:

— Это самоубийство. Ты не можешь так поступить со своими людьми!

— Я делаю это ради них! — громко шепчет он, сжимая зубы и разрубая ребром ладони воздух. — Зря я тебе рассказал, твоя истерика ничуть не помогает.

— Моя истерика?! Я совершенно спокойна и разумна, в отличие от тебя!

— Заметно, как ты спокойна, — язвит Демьян, оглядывая меня с ног до головы, и я прямо-таки чувствую, что он разгорячился, что эта перепалка возбудила его. Я могу чувствовать его желание на расстоянии, и это заводит. Но я не позволю себе откликнуться на его сексуальные флюиды! Это всего лишь похоть, гормоны, жажда спаривания самки, а не эмоции человека, уважающего себя. И вообще сейчас не до чувств, когда Демьян задумал безумную эскападу, а мне никак не удается его остановить.

— Ты не боишься, что твои люди почувствуют себя преданными, когда узнают о твоей тайной вылазке?

— Никто не узнает. Я сбегу, как только получу лекарство.

— А если тебя не будет долго? Если ты слишком самонадеян и погибнешь?

— Тогда ты расскажешь, где я.

— Демьян, пожалуйста, ты поступаешь неправильно.

— Я не отступлю, Вера. Я обязан спасти этих людей. Раз я вознагражден полным излечением, мне и жертвовать собой.

— Ты жертвуешь собой в том числе и ради того человека, предателя, который уничтожил всю кровь, — напоминаю я горько в тщетной попытке переубедить Демьяна.

Он дергается, как от удара.

— Я знаю, что среди нас есть предатель, действовавший во вред тебе. И подозреваю, кто это. Наверное, тот самый человек, который ошпарил тебя кипятком?

Ох, зря я подняла это тему. Я сдержала обещание, данное себе, — не выдавать Диану. Но как же трудно мне далось это молчание. К тому же постоянно приходилось оглядываться через плечо. Но зато стая была едина, как мне казалось. Только я на отшибе. А Демьян, оказывается, подозревал кого-то.

— У меня не получится тебя отговорить, да? — спрашиваю кротко, пытаясь съехать с опасной темы.

— Нет. Даже не пытайся. Я уйду сегодня. Хотел дождаться, пока уснешь, но ты спутала все планы.

— Тогда позволь хоть как-то помочь тебе. Что я могу сделать?

Он долго и пристально смотрит на меня, словно пытается что-то разглядеть, а потом говорит так тихо, что я почти не слышу:

— Постарайся выжить.

Потом наклоняется и нежно-нежно касается моих губ легким, почти невесомым поцелуем, словно по ним скользит ласковый ветер. Как же мне хочется ответить ему, нестерпимо так долго сдерживать себя.

— Вера, ты вся дрожишь. Знала бы ты, как сложно сейчас тебя покинуть. Особенно сейчас, — восклицает Демьян, невзначай бросая взгляд в окно.

— Так не покидай! А что происходит именно сейчас? — непонимающе гляжу на него. На то, как виновато отводит взгляд. Или мне только так кажется?

— Не хотел рассказывать тебе именно вот так, но выхода нет.

С тяжелым вздохом Демьян обхватывает меня за предплечья и медленно, с расстановкой говорит то, во что не могу сразу поверить. Хотя я подозревала. Где-то в глубине души.

— Ты выбираешься из дома по ночам в лес. Как лунатик. И обращаешься. Я… стараюсь присматривать за тобой, сопровождаю во время ночной охоты. Потом… стараюсь делать так, чтобы ты ничего не заметила поутру. Никаких следов.

Эмоции прямо-таки взрываются во мне, слезы подступают к глазам. Жгучий стыд овладевает всем существом. Перед внутренним взором мелькают воображаемые картинки. Или это хаотичные воспоминания? Гадкая мерзкая волчица! Она и тут сделала всё по-своему — усыпила мою бдительность и удовлетворяла тайком свои примитивные инстинкты. А Демьян стал невольным соучастником и свидетелем ее безумств. То есть моих. Глупо отделять себя от зверя в собственном теле и прятать голову в песок.

Не в силах справиться с бурей эмоций, обхватываю себя руками и издаю глухой стон поражения. Одновременно замечаю, как не терпится Демьяну уйти, он то и дело косится на дверь, и объяснения со мной его только задерживают.

Разозлившись, хочу, чтобы он немедленно убрался.

Возможно, он именно на это и рассчитывал, уже досконально изучив меня. Надеялся, что, испытывая жуткий стыд из-за открывшейся правды, захочу остаться наедине с собой. И он угадал. Именно этого я и хочу. Вот только задам важнейший вопрос.

— Я не опасна для окружающих? Как ты можешь оставить меня, зная, что за монстр прячется внутри?

— Я не могу вечно охранять тебя, пойми. У меня есть обязанности и план, как исправить всё это. Не могу больше смотреть на твои страдания, а из-за переливаний крови ты чахнешь на глазах. Может, ты не замечаешь, но ты жутко похудела, бледная как смерть. — С жалостью осмотрев меня, Демьян продолжает: — И ты пообещала сбежать, если снова свяжу тебя. Что мне остается, кроме как довериться и позволить тебе самой сладить со своим зверем? У вас неплохо получалось. Ее время — ночь, твое — день. И, кажется, ее это вполне устраивает. Она набирается сил, охотясь ночью, чтобы поддержать в тебе жизнь.

На языке вертятся вопросы и возражения, но видя, как Демьян мечтает поскорее избавиться от меня и отправиться за лекарством, молча киваю, будто соглашаясь с ним. Пусть думает, что я приняла правду с достоинством и смирилась. Пусть уходит! Ни слова ему больше не скажу. Пусть этот сумасшедший идет на верную смерть, я слова не скажу ему на прощание.

Уловив мое настроение, Демьян быстро одевается, бесшумно выбирается в окно и сливается с ночными тенями, чтобы исчезнуть в мгновение ока и, возможно, навсегда.