Глава 3

Мне плевать на все что происходит вокруг. Сижу в темной комнате, бутылка виски в руках. Глаза горят, в голове туман. Всё летит в пропасть. Бизнес разваливается, карьера катится к черту. Но мне плевать. Живу в этом пьяном угаре, стараюсь забыть всё дерьмо, что окружает меня. Ее забыть… Не думать о ней, не чувствовать, как разъедает серной кислотой внутренности.

Дверь открывается, входит Рустам. Агент, который заключал для меня контракты на бои, можно сказать мой друг. Он смотрит на меня с презрением. А мне насрать. Меня не волнует ничье мнение.

- Марат, нужно поговорить, — начинает он, голос холодный, решительный. Я отмахиваюсь, не хочу слушать.

- Пошёл ты, Рустам. Уходи, если пришёл с нотациями, — рычу я, делая большой глоток.

- Ты слушай меня, сука, — отвечает он, подходя ближе. - Твой бизнес разваливается, Марат. Ты в полной заднице. Контракты не поступают, потому что в таком состоянии ты не можешь драться как раньше. Только не официально. Я больше не могу это терпеть. Я ухожу. Мне тоже хочется жрать, у меня жена и дети. Ты мне не платишь уже три месяца.

Я смотрю на него, глаза наливаются яростью.

- Ты хочешь бросить меня? В трудный момент? — спрашиваю, стараясь удержать равновесие.

- Это не трудный момент, Марат. Это конец. Ты потерял контроль. Тебе плевать на всё. Я пытался помочь, но ты не слушаешь. Ты просто пьёшь и теряешь себя.

Его слова, как нож в сердце, но я не показываю боли.

- Иди на хуй, Рустам, — говорю я, голос мой полон ненависти. - Тебя никто не держит.

Он кивает, его глаза полны разочарования и даже боли.

- Ты сам себя убиваешь, Марат. И я не собираюсь тонуть вместе с тобой. Он разворачивается и уходит, дверь закрывается за ним с грохотом. Я остаюсь один, в тишине и тьме. Выпиваю остатки виски, чувствуя, как пустота становится глубже.

Проходит несколько дней. Мне говорят, что состояние Шамиля ухудшается. Он перестал есть нормальную еду, начал грызть мел, поедать траву во дворе. Снова ходит под себя, перебирает пищей. Пытаюсь с ним говорить, но он не реагирует. Крутится вокруг своей оси на носочках, словно потерянный в своём мире.

Попытался тронуть его, но он закатывает истерику, бьётся головой о стены. Его крики разрывают мне сердце, но я не знаю, что делать. Алиса тварь исчезла из моей жизни, Рустам ушёл, Кемаль отдалился. Я один, с пустотой и беспомощностью. Пью больше, чтобы забыться, но это не помогает. Каждое утро – как новый ад. Сижу на кухне, бутылка передо мной. Глаза пустые, мысли тяжелые. Вижу, как Шамиль снова крутится, его глаза пустые, словно кукольные. Боль пронзает меня, но я не могу ничего сделать. Я потерял всё, что имел значение. Моя жизнь – это пустота и боль.

Стук в дверь. Входит няня, её лицо полное тревоги.

- Марат, что-то нужно делать. Состояние Шамиля ухудшается. Он не может так дальше. Нужно что-то делать.

Я смотрю на неё, не зная, что ответить.

- Что я могу сделать? Он мой сын, но я не знаю, как ему помочь.

Она кивает, её глаза полны понимания.

- Может, интернат – это лучшее решение. Там о нём будут заботиться, помогут ему. Здесь он страдает.

Я опускаю голову, чувствую, как слёзы подступают к глазам.

- Черта с два мой сын пойдет в интернат, — шепчу я, голос дрожит. – Пошла вон отсюда. Иди и выполняй свои обязанности. Твое мнение никто не спрашивал. Еще раз придешь – вылетишь на хер.

Она кивает и выходит, оставляя меня одного. Я сжимаю бутылку, чувствуя, как внутри всё сжимается. Мой сын, моя кровь – я не могу ему помочь. Я потерял всё. И себя, и его. Пью залпом, стараясь забыть, но это не помогает. Пустота остаётся. Она заполняет всё.

Выныриваю из марева алкоголя и вижу Мадина сидит рядом, глаза её сверкают решимостью. Я пьяный, виски разливается по венам, туманит разум.

- Марат, — говорит она, её голос мягкий вкрадчивый. - Ты сам видишь, что с Шамилем ничего не сделать. Он невменяемый. Помочь ему невозможно. Интернат – это лучшее место для таких детей, как он. Там о нём будут заботиться круглосуточно. Мы можем платить, чтобы ему было хорошо.

Я смотрю на неё, глаза наливаются гневом.

- Ты хочешь, чтобы я отдал сына? — рычу я, отталкивая её. Встаю, шатаясь, и иду к комнате Шамиля. Мадина остаётся позади, её лицо каменное. Я открываю дверь, и вижу его. Мой сын. Он сидит на полу, играет с игрушками. Но меня не видит. Меня не слышит. Его глаза пусты, как у манекена. Я присаживаюсь рядом, пытаюсь заговорить.

- Шамиль, сынок. Это я, папа. Ты слышишь меня? Но он не реагирует. Смотрит сквозь меня, как будто меня нет. Боль пронзает сердце. Мой мальчик, мой единственный сын. Почему? Почему это случилось с нами? Вдруг его лицо искажается. Он поворачивается ко мне, глаза его пылают диким огнём.

- Де Аляля, Аляля... Аляляяяя! — кричит он, кидается на меня, руки его бьют по моей груди. Я хватаю его, пытаюсь успокоить, но он не унимается. - Аляля! Аляля! Кричит снова и снова, словно это единственное, что может сказать.

Я разворачиваюсь к няне, стоящей в углу.

- Что такое Аляля? — спрашиваю, голос мой полон отчаяния. Она опускает голову, вздыхает.

- Это Алиса, — отвечает она тихо. Боль пронзает меня снова. Алиса. Это её имя, её образ. Даже мой сын не может забыть её. Она стала его кошмаром. Моим кошмаром. Она въелась как болезнь в моего сына, в меня, в это дом.

Возвращаюсь к себе, руки дрожат. Наливаю остатки виски, выпиваю залпом. Горечь обжигает горло, но это не помогает. Поворачиваюсь к Мадине, её глаза полны ожидания.

- Устрой Шамиля в интернат, — говорю я, голос мой хриплый и пустой. Она кивает, лицо полно сочувствия, но мне оно не нужно. Я себя ненавижу в этот момент. Но мне кажется что больше нет выхода, меня разрывает от ярости, боли и бессилия. Только проклятая Алиса могла достучаться до Шамиля…Как и до меня.

Я снова один, в тишине своей комнаты. Мысли о сыне и Алисе крутятся в голове. Пустота внутри становится всё больше. Интернат. Это лучшее, что я могу сделать для него. Я знаю, что так будет лучше. Но боль остаётся. Внутри всё ещё горит огонь. Огонь ненависти и утраты.

Я сижу в кресле, смотрю в пустоту. Виски больше не помогает. Я знаю, что сделал правильный выбор. Но это не облегчает боль. Шамиль будет в интернате, а я останусь один. С пустотой и воспоминаниями. С огнём, который будет жечь меня изнутри снова и снова. Я закрываю глаза, пытаясь забыться. Но образ Алисы, её голос, её предательство – всё это остаётся со мной. И голос Шамиля, его крик "Аляля". Это будет преследовать меня всегда.

Её вещи. Везде. Вся жизнь Алисы, разложенная по полочкам, спрятанная в шкафах. Каждый предмет – как нож в сердце. Я не могу больше это терпеть. Её запах, её следы. Всё это должно исчезнуть. Навсегда. Резко встаю, открываю шкафы. Вытаскиваю её одежду, швыряю на пол. Платья, блузки, джинсы – всё летит в одну кучу. Всё. В каждом предмете – её призрак. Её улыбка, её ложь. Меня трясёт от ярости. Хватаю всё, что вижу, тащу на улицу. В голову бьёт мысль – сжечь. Сжечь до основания. Пусть исчезнет, пусть сгорит. Нет пути назад. Во дворе уже темнеет. Холодный ветер бьёт в лицо, но мне всё равно. Бросаю вещи на землю, на кучу. Достаю зажигалку. Огонь вспыхивает мгновенно, языки пламени жадно облизывают ткань. Глаза жжёт от дыма, но я смотрю, не отрываясь. Смотрю, как её жизнь превращается в пепел. Внутри пустота. Никакого сожаления я бы сжег ее саму если бы мог. Сжег бы, а потом…потом бы вошел в этот огонь сам и сгорел бы с ней дотла. Слышу, как из-за угла выбегает кошка Зулейхи. Николь…Ее шерсть тусклая, она вся грязная, как будто не один день провела на улице. Её глаза полны страха. Она бросается прочь, исчезает в темноте. Мне всё равно.

Теперь это ничего не значит. Бабушки нет…кому нужна какая-то кошка. Да и хрен я найду ее в темноте. Она ко мне не пойдет. Проклятая кошка тоже любила Алису. Пусть всё сгорит, пусть исчезнет. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ярость постепенно утихает. Но пустота остаётся. Глубокая, непреодолимая пустота.

Возвращаюсь в дом, запах дыма следом. Наливаю себе очередную порцию виски. Одну рюмку, потом другую. Пью, пока не начинаю чувствовать головокружение. Алкоголь – единственный способ забыть, до беспамятства, а потом просыпаться и подыхать, потому что накрывает снова. Единственный способ заглушить боль в моменте. Пью, пока всё вокруг не начинает расплываться. Становится тяжело дышать, но мне всё равно. Я напиваюсь в хлам, валюсь на пол. Голова тяжёлая, мысли спутанные. Только огонь и пустота.

Утро встречает меня жестоким похмельем. Голова раскалывается, рот пересох. Пытаюсь встать, но ноги не слушаются. В дверях появляются судебные приставы. Полиция. Их лица холодные, бесстрастные. Они пришли за этим домом. Заставляют покинуть его. Мне всё равно. Пусть забирают всё. У меня уже ничего не осталось. Сёстры выходят на улицу, их лица полны тревоги. Я смотрю на них, но не чувствую ничего. Пустота. Только пустота. Всё, что когда-то имело значение, теперь исчезает. Я чувствую, как мир вокруг рушится, но не сопротивляюсь. Меня вытаскивают наружу, ставят на ноги.

Сёстры пытаются говорить со мной, но я не слышу. Их голоса как в тумане. Всё вокруг не имеет значения. Меня ведут к машине, усаживают на заднее сиденье. Едем прочь. Я смотрю в окно, но не вижу ничего. В голове только мысли о пепле, о сожженных вещах. Всё, что осталось от Алисы – это пустота и пепел.

Слышу голос Мадины.

- В мой дом поедем. Я всегда ждала возвращения домой.

А мне насрать куда мы едем, хоть в сам ад. Я бы спал на улице и не заметил.

***

Приезжаем в дом тети, где сестры жили до того как я забрал их к себе после смерти их матери и отца. Под свою опеку.

Меня усаживают на кровать, оставляют одного. Сёстры ходят по комнате, пытаются навести порядок. Я лежу, смотрю в потолок. Внутри всё горит. Пустота и огонь. Алкоголь больше не помогает. Только временное облегчение, которое проходит слишком быстро.

- Купи выпить, - хриплю я Мадине, хватая ее за руку.

- Может хватит, Марат…эта сука…она не стоит того, чтобы ты сходил с ума.

- Заткнись, твое мнение никто не спрашивал! Принесла виски!

- Так не может продолжаться…, - снова начинает она, но я толкаю ее в грудь так что она отлетает к стене.

- Просто купи виски и заткнись.

Она послушается. Они все привыкли меня слушаться. Для них я пока еще всемогущий Марат Салманов. Ни хера…его уже нет. Он сдох. Он воняет и разлагается. Остался только зомби, который живет на алкоголе.

Вечером снова наливаю себе виски. Пью медленно, стараясь растянуть это ощущение забвения. Вспоминаю её лицо, её улыбку. Как всё это стало ложью. Как её предательство сжигало меня изнутри. Я снова чувствую ярость, но теперь она гаснет быстрее. Остаётся только усталость. Глубокая, непреодолимая усталость.

Проходит несколько дней. Сёстры заботятся обо мне, но я не реагирую. Мои мысли всё ещё в прошлом, в огне и пепле. Я пытаюсь найти смысл, но его нет. Жизнь стала чередой бессмысленных дней. Пью, чтобы забыть. Пью, чтобы не чувствовать.

Однажды ночью я выхожу на улицу. Холодный воздух обжигает лицо. Я смотрю на звёзды, но не чувствую ничего. Всё это – чуждо. Всё это – неважно. Моя жизнь – это пепел, и я не знаю, как это изменить. Я иду по улицам, пытаясь найти ответ. Но его нет. Только пустота и огонь внутри меня. Виталий звонит, спрашивает, как я. Я не отвечаю. Он понимает. Он знает, что мне нужно время. Но время не лечит. Время только усиливает пустоту. Я не знаю, как жить дальше. Я не знаю, что делать. Остаётся только идти вперёд, шаг за шагом. Но каждый шаг – это боль. Каждый шаг – это напоминание о том, что я потерял.

Возвращаюсь в дом, ложусь на кровать. Сёстры уже спят. Я смотрю в потолок, пытаясь найти смысл. Но его нет. Я закрываю глаза, надеясь, что сон принесёт забвение. Но даже во сне меня преследуют призраки прошлого. Алиса, её улыбка, её предательство. Всё это – как раны, которые никогда не заживут. Мне снится Шамиль и во сне он говорит…он говорит и убивает меня снова и снова.

«Ты предал меня, папа…Ты меня бросил… мне плохо…ты предатель…ты трус!»

Просыпаюсь в поту, всего трясет как в лихорадке. Теперь я уже пью для того чтобы быть нормальным… а не для того чтобы опьянеть. Потому что для опьянения теперь нужно нааамного больше.