Глава 8.2

Глава 8.2

Возненавидела ли я его? Проснулась ли во мне злость и ярость? Когда он убивал меня, когда рвал мое тело на ошметки, а душу превращал в тряпку, испачканную его ненавистью и недоверием…Я не знаю, что именно жило внутри меня, но эта тварь, голодная и ожесточенная, тварь — по имени адская одержимая любовь к этому деспоту и монстру, она не сдохла. Моя любовь к нему. Больная, ненормальная, извращенная. Она лишь мучительно корчилась в агонии боли. ЕЕ корежило, ее выгибало и сворачивало от невероятных страданий, и я молилась, чтобы она наконец-то испустила дух, рухнула в бездну ада…чтобы оставила меня в покое, чтобы отпустила мою несчастную душу, чтобы больше не сжимала ржавыми щупальцами мое изодранное сердце…но беспощадная тварь рожденная из самых недр мрака была глуха к моим молитвам.

Недели ушли на то, чтобы снова ощутить свои руки, свои ноги. Недели на то, чтобы физическая боль не заставляла корчиться и сгибаться при попытке даже вздохнуть.

— Шрамы будут заживать долго. Это ядовитые раны. Регенерация проходит медленно. Твоя кровь сопротивляется волчьей. Она ее нейтрализует и поэтому я вливаю в тебя гигантское количество, но все это действует очень медленно…

— Чью…кровь вливаешь? — спросила очень тихо, едва двигая разбитыми изорванными зверем губами. Ведьма смазывала мои раны нанесенные его когтями вонючей мазью.

— ЕГО. Ничья другая тебя не возродит. Вы с ним связаны.

Закрыла глаза, судорожно вдыхая и чувствуя, как болит грудная клетка.

— Зачем…если он хотел, чтобы я умерла.

— Хотел бы — тебя бы здесь не было. Мужчины сами не знают чего они хотят. Особенно одержимо влюбленные мужчины.

Разве можно истязать и увечить того, кого любишь? Причинять боль настолько адскую, насиловать, терзать и рвать на части?

— Ревность застилает глаза, мутит разум и превращает человека в зверя, в животное желающее смерти той, что его предала. Но не может убить, потому что знает — сдохнет сам. Такова твоя доля. Ты сама ее выбрала, когда стала любовницей императора горных волков. Ты не легла в постель к обычному мужчине ты пришла в объятия зверя. Его любовь зверски прекрасна, а его ненависть зверски ужасна и опасна. Такова цена счастья. Ты ее приняла.

Накрыла меня покрывалом и смазанное тело овеяло прохладой от влажной ткани.

— На удивление внутренних разрывов нет. Твое тело…оно словно предназначено для него. Другая бы умерла под полуобращенным…Не знаю как ты осталась жива. Чудо ли это или есть какая-то тайна в твоем теле помимо крови.

Я приходила в себя жутко нескончаемыми неделями. И… все это время я ждала что он придет хотя бы посмотреть на меня, как раньше, когда я была заперта в его подвале. Мой триумф…от слов ведьмы он сменился ощущением того, что это конец. Он больше никогда не придет. И этот отсчет каждого дня, каждой секунды проведенной без него. Эти зарубки на стене, потому что в келье ведьмы не было календаря и вообще каких-либо благ цивилизации.

И самой адской пыткой, самым ужасным и диким осознанием стало его полное отсутствие и моя собственная больная тоска по своему палачу. Мое несчастное мертвое сердце воскресало в надежде каждое утро и умирало, корчась в муках каждую ночь, когда я понимала что сегодня он не придет. Потом я попросила зеркало. Ведьма долгое время отказывалась мне его дать…но я сбежала из ее кельи к реке и впервые увидела свое отражение в воде.

Мой крик слышало каждое живое существо за несколько километров. Потому что я взвыла увидев ту уродливую гримасу, которая смотрела на меня перекошенным глазом с тремя рваными шрамами на щеке, с покорёженным ртом и разорванной шеей. От уголка рта до самого уха идет грубый красный шрам. Как же я ужасна, от былой красоты только одна часть лица…но и это не спасет. Вот почему он не приходит и никогда не придет. Он изуродовал меня и никогда больше не сможет посмотреть на мою жуткую маску вместо лица. Вахид не будет любить такого страшного монстра, каким он меня сделал…Увидит и ужаснется. Как и любой другой на его месте.

Наверное, это стало последней каплей. Наверное, это добило меня. Я бросилась в дом ведьмы, перерыла ее склянки с надписями и нашла одну с этикеткой подписанной ее витиеватым почерком «смертельный яд». Я откупорила ее и уже поднесла ко рту, как она треснула в моих руках и жидкость пролилась на пол.

— Идиотка! Только силу на тебя потратила и яд испортила!

— Зачем? — Закричала я и обернулась к ведьме, чувствуя как по щекам катятся слезы, как разрывается мое сердце от разочарования от понимания что лучше бы мне умереть чем жить без своего малыша и без лица…

— Затем, что это не конец! Затем, что ты должна жить дальше! ОН будет любить тебя любой!

— Он меня ненавидит, он меня изувечил, он даже посмотреть на меня не сможет!

— Ненависть так близка к любви, она ее родная сестра двойняшка. Страшнее равнодушие. Слишком просто умереть, слишком просто избавить его от мучений, а потом и от угрызений совести. Живи! Стань для него наваждением! Стань для него безумием!

— Ты…ты видела мое лицо?

— Я? Да! А он не увидит! Ты аксагол и ты с ним связана. Для него ты всегда будешь ядовито прекрасной, желанной и необходимой. Не облегчай ему жизнь!

— Он все равно больше не придет.

— Придет…скоро ты им понадобишься. Жди…Терпеливым да воздастся!

И я ждала. Каждый день и каждую ночь. Прикасаясь кончиками пальцев к шрамам и боясь посмотреть в зеркало. Заха сделала для меня маску из телячьей кожи. Я надевала ее, когда ходила в деревню на рынок, покупала для нее травы. Люди оборачивались на меня, дети показывали пальцем. Кто в наше время ходит в масках…Как же долго тянулось время. Для меня делились дни на три части. Утро полное надежд и какой-то эфемерной радости, вечер, наполненный разочарованием и ночь, утопающая в боли и тоске по своему ребенку и по жуткому деспоту, который лишил меня счастья, лишил материнства и отобрал у меня красоту. Палачу, которого я все еще продолжала любить и ненавидела за это только себя.

И не переставала ждать его появления, ждать как одержимая свой источник боли и счастья. Только он мог заставить мое мертвое сердце биться…Меня ломало от адского одиночества, от боли потерь, от воспоминаний, подбрасывало от ночных кошмаров, в которых жуткий зверь полосовал мое тело когтями. Или детский плач. Там, где-то далеко от меня плачет моя девочка, кричит. Кто заботится о ней? Кто ее кормит? Любят ли ее? Но я обещала Захе не задавать вопросы, таков был уговор. И я молчала, оплакивая свою малышку и разлуку с ней, чувствуя как течет из груди молоко только при мысли о младенце.

— Сцеживай молоко. Я продам его в деревне и будет нам на что жить и есть. Ты теперь должна мне.

Можно подумать ей не платили за то, что я здесь нахожусь.

— Кому нужно мое молоко?

— Меньше вопросов. Сцеживай. Я сама разберусь.

— Ты отдашь его моей дочери?

— НЕТ! Я его продам на рынке. Женское молоко стоит больших денег, а еще оно нужно мне для ритуалов. Так что давай, не ленись. Сцеживай каждый час-два. Чтоб было побольше.

И я сцеживала, отдавала ей наполненные бутылочки и тешила себя надеждой, что она отдаст мое молоко моему ребенку или ребенку, который и правда в нем нуждается.

Но однажды двери кельи открылись…За мной пришли. Банахиры в черной одежде и в черных сапогах. Один из них сделал шаг ко мне.

— Собирайся. У меня приказ отвести тебя к императору!