Глава 41

Вера медленно пришла в себя. Мозг с трудом выплывал из небытия. Словно она перепила или выпила снотворного. Повернув голову, осмотрелась: остановка незнакомая. Почему-то комнатушка напомнила ординаторскую. Светлые стены, функциональные шкафы с папочками. Сама она лежала на белом диване у стены. Странно…

Осторожно, чувствуя легкое головокружение, Вера села, осмотрела сначала себя, потом окружающую обстановку. Мысли в голове ворочались с трудом, словно ягоды в желе. Усилием воли она заставила себя вспоминать. Итак: деревня, ночь, Рома… Рома!

Глаза расширись от ужаса, когда она вспомнила безжизненное тело мужа, которое безуспешно пыталась растормошить.

— О, вы проснулись? — в комнату заглянул улыбающийся мужчина. Невысокого роста, с редкими светлыми волосами вокруг лысеющей макушки. Толстячок улыбался добродушно, но глаза за золотой оправой очков смотрели холодно и оценивающе.

— Где я?

— Вы не волнуйтесь так, Верочка! Здесь вы в полной и абсолютной безопасности. Тут, знаете ли, все для людей и только для людей, — засмеялся он дребезжащим смехом.

— Мы знакомы?

— О, какое досадное упущение! — пухлый маленький рот скорчил скорбную мину, — меня зовут Николай Владимирович Линьков. Я руковожу нашим научно-исследовательским институтом.

— А я тут зачем?

— Вы у нас — центральный персонаж и главная пострадавшая от этих животных сторона.

— Каких животных? — не поняла Вера.

— Так оборотней же! — всплеснул пухлыми ручками ученый.

— Что?

— Я правда удивлен, что вы ничего не знаете. Прожив с ними рядом столько времени.

— Послушайте! — Вера резко вскочила, но тут же рухнула обратно на диван.

— Тихо, голубушка, тихо, — Линьков оказался рядом, осторожно поглаживая по ладони, — сейчас не стоит делать резких движений. Успокоительное для вас оказалось слишком сильным. Нам ехать было далеко, поэтому ребята чуточку перестарались.

— Вы меня похитили?

— Я тебя спасаю, дурочка. Чем много говорить — лучше один раз увидеть. Пойдем, — Веру покоробила фамильярность, но она сдержалась. Слишком мало было информации и слишком страшила неизвестность.

— Куда мы идем? — Вера осторожно смотрелась по сторонам. Безликий коридор с побелкой, железная лестница.

— Туда, где ты все увидишь своими глазами. Аккуратнее, ступеньки.

Спустившись на один пролет вниз, ученый остановился перед внушительного размера дверью. Рядом стоял навороченный датчик, который сначала просканировал сетчатку, а потом отпечатки пальцев.

— Приходится соблюдать предосторожности — словно извиняясь, пояснил он, — эти звери такие хитрые.

После всех манипуляций, дверь с шипением отползла в сторону. Мужчина шагнул первый.

— Вот — моя вотчина, — Линьков с гордостью обвел большое помещение похожее на склад. Странный серый ангар, в котором стояли клетки. И что самое страшное — в них сидели люди! Навскидку Вера увидела пятерых голых мужчин, которые лежали на кушетках, пристегнутые наручниками. Возле каждой клетки стояли письменные столы, за которыми работали люди в белых халатах. Они что, проводят опыты⁈

— Что здесь вообще происходит?

— Тут мы и изучаем наших подопечных. Так сказать, восстанавливаем природную справедливость, — захихикал толстячок, — ну, сама посуди: здоровье у них отменное, болезнями не болеют. Да еще и живут по 600–800 лет. Вот где справедливость, а?

— Это обычные люди!

— Да какие они люди! — скривился ученый. — хм, у наших сейчас фаза отдыха, придется показать на новеньком. Твоем так сказать знакомце. Пойдем, дорогуша.

С фанатичным блеском в глазах мужчина, схватив ее за предплечье, потащил в дальний угол. Где в клетке с толстенными прутьями сидел… Рома! Ее Рома! Гордый, сильный, несломленный. Неимоверных усилий стоило не броситься к нему. Остановил только предупреждающий взгляд мужа.

— Вот, сама полюбуйся. Прекрасный экземпляр: сила у волка весьма солидная. Как-никак — брат альфы. В самом расцвете сил. Тебе же около трехсот, животное?

— Что вы несете? Какие триста лет? Вы на него посмотрите — молодой мужчина, — Вера не знала плакать или смеяться от сумасшедшего ученого. Если бы не клетки с людьми — то, пожалуй, посмеялась.

— Вот и я говорю. Несправедливо много и все им одним. А мы уже после семидесяти дряхлеем телом и мозгом. Ну, что, щеночек, покажешь нам свою животную ипостась?

Роман, скрестив руки на груди, даже не повернул головы.

— Какая упрямая зверушка. А так? — с ловкостью фокусника, добродушный толстячок извлек из кармана скальпель и прижал к шее Веры. С нечеловеческой скоростью Роман бросился на прутья всем телом. Глухо лязгнув, решетка выдержала удар. — Вот! Так уже лучше. Обращайся, звереныш. Мы с девушкой хотим на это посмотреть, а то она мне на слово не верит. Думает я — сумасшедший! — скрипуче засмеялся Николай.

Роман впился в жену безумными глазами. Не так! Совсем не так он хотел познакомить ее со своей животной ипостасью.

— Прости, любимая, — прошептали его губы.

После чего его тело несколько раз дернулось. Вера чувствовала, что разум разрывает от ужаса. Несколько судорожных движений — и посреди ошметок с одеждой сидел огромный серебристо-серый волк. Невероятно красивый.

— Ну вот, убедилась? — победно улыбаясь, толстячок отошел от нее, вновь возвращаясь в амплуа «доброго дядюшки».

— Я что, под препаратами? — растерянно обернулась к ученому. Тот уселся за письменный стол и с удовольствием покачивал носком туфли.

— Нет, дорогуша. Это все чистая правда. Правда весело?

Серебристый волк в клетке жалобно заскулил. Вера резко обернулась на звук. Положив голову на мощные лапы, он с немой мольбой смотрел на нее. Глазами Ромы.

— Смотри, как привязался. А чего тогда метку не поставил? Голову морочил девушке, — пожурил очкарик.

— Какую еще метку?

— Ай-яй-яй, какой нехороший мальчик, — погрозил волку ученый, — совсем ничего девочке не рассказал. Наверное — боялся. Присаживайся, голуба моя, разговор предстоит длинный, — ногой он подтолкнул Вере стул, который со скрежетом железных ножек о бетон подъехал к ней. Это было очень кстати, Вера просто рухнула на него. Впрочем, развернув так, чтобы видеть…волка? Рому? Тот неотрывно смотрел на нее, словно силясь что-то сказать.

— Держи, салфетку. Я, кажется, немножко перестарался. Или скальпель слишком острый, — толстячок кивнул ей на шею, даже не пытаясь изобразить раскаяние. Вера машинально дотронулась, почувствовав влагу под пальцами. Вот, урод!

— Что за метка?

— О! Это нечто феноменальное, — загорелись прозрачные глаза за очками, — у них свадеб-то как таковых не бывает. Находят себе самку по запаху. Самка может подходить волку или человеку. А если обоим — то это у них называется «избранностью». Замыкает их на этой самке на всю жизнь, ни развестись потом, ни «налево» сходить. Типа «любовь до гроба». Потеряв такую, самец сходит с ума от горя. А еще, метка — это гарантированное потомство. Ни волчица, ни человек без метки забеременеть не может. Вот и объясни мне, почему у тебя-то ее нет?

— Как эта метка вообще выглядит?

— Да как еще может у животных-то? Кусают самку волчьими зубами вот сюда, — ученый показал на место у основания шеи, — шрам на всю жизнь, а у самки меняется запах. После этого все знают, что она занята и никто на нее не покусится.

В голове Веры вспыхнуло: вот почему Рома так любил покусывать и целовать ее шею. Готовился? Примеривался, но сдерживался, чтоб не испугать? А еще стало понятно, почему говорил, чтобы не беспокоилась про незащищенный секс! Но как тогда появился Никита? Он, что поставил метку ее сестре?

— А если кусают человека, он становится таким же? — кивнула головой на клетку.

— Что ты! Если бы так было, у нас подопечных здесь было бы в несколько раз больше. — Линьков мечтательно закатил глаза. — Насколько мы поняли — после метки запускается сложный генетический процесс для совместимости с оборотнем. Потомство может появиться, но это будут обычные люди без способностей к обороту. Или очень слабые волки, если один из родителей сильный.

— Тогда зачем вам именно он? — Вера вновь кивнула на клетку.

— Это наш давний, так сказать «пациент». Уникум и моя личная гордость! — ученый с удовольствием откинулся на спинку жесткого стула, — Мы за его семенных материалом охотились давно. Сначала девок к нему подсылали, но потом нашли выход лучше — покупали мусор из его квартиры. Этот кобелина туда только кувыркаться приходил. Так зачем добру пропадать?

У Веры внутри все похолодело: Алина? Неужели это она? Невольно поспособствовала тому, что только чудо отделяет ее от соседней клетки и лап этого маньяка в белом халате. Алинка, неужели это, правда, ты?

— Кто вам продавал этот мусор? — едва выдавила из себя.

— А? Да я точно не знаю, охранник какой-то, — ох как от сердца отлегло. Но кажется увлеченный толстячок не заметил ее облегченного вздоха, — разве это важно? Важно для чего мы это делали. Мы хотели понять механизм репродукции этих тварей. Взять его под контроль. Выращивать, так сказать, в ручном режиме. Ну, сама посуди — из-за бешенной регенерации их и не убьешь толком. А чем мы, люди, хуже? Например, можно делать из «этих» вытяжки и вводить нам в виде инъекции. Представляешь — шов после полостной операции затянется в течение нескольких часов. Это какой прорыв медицине!

— Вы хотели разводить их, как скот, — задумчиво произнесла Вера, едва сдерживая волну ярости. С большим трудом удалось удержать спокойствие на лице.

— Ну, да. Пусть приносят пользу людям. А не прожигают выданные им века в собственное удовольствие.

— Так что с вашими исследованиями? Увенчались успехом? — медленно, максимально нейтральным тоном, с толикой восхищения, спросила Вера. Подавляя желание вцепиться этому садисту от науки в глотку. На чем еще играть как не на честолюбии?

— Ой, и намучились мы с ним. Такой паршивец оказался. И так, и сяк. Какие только яйцеклетки не подсовывали — ни в какую не хотел размножаться. Несколько лет — и все без толку. Пока, наконец, ваш покорный слуга, — ученый самодовольно улыбнулся, — не придумал раствор, который должен был обмануть чересчур умных «хвостатиков». Раствор должен был изменить яйцеклетки, словно они от «избранной» после метки. Но загвоздка была в том, что яйцеклетки должны иметь некоторую часть ДНК этой самой избранной. А тут не угадаешь, тыкались в надежде на удачу. И вот — бинго! Твоя легкомысленная сестрица оказалась донором именно такой яйцеклетки.

Вежливое удивление, интерес, еще немного восхищения. Держись Вера, играть будем тонко, на грани фола.

— Потрясающе! Вы — гений! Вам светит Нобелевка, не меньше. Все научное сообщество будет вас на руках носить!

Волк вскинул голову на нее, но она и глазом не повела. Все потом.

— Так вот, — воодушевленный комплиментами, продолжил Линьков, — мы оплатили ей суррогатное материнство, лучшие условия. Ребенка она согласилась отдать сразу же после родов, но тут снова вышла загвоздка с их генетикой, — он с досадой хлопнул ладошками по подлокотникам.

«Боже! Неужели Ник мог оказаться здесь, в этом мерзком подвале сразу после рождения? Чтоб ты сдох, подонок в халате». Волну ярости сдержать было все труднее и труднее.

— И что за загвоздка? — улыбка в глазах, придыхание в голосе. Играй Вера, как последний раз в жизни!

— Представляешь: оказывается, ребенок до четырех лет должен жить с одним из родителей. Или со значимым взрослым, которого выбирает сам. Иначе он просто медленно умирает. Мы несколько раз пытались его забрать. Да и Надежде он не особо нужен был, но… против природы не попрешь. Что поделать — животные.

— То есть после четырех лет вы бы забрали Никиту?

— Разумеется. Он — наше творение и наша собственность. К тому же мы сполна заплатили его матери-кукушке. Но, как всегда, вмешался случай, — словно от лимона поморщился очкарик, — мы отправили нашего человека забрать ребенка, а эта дура возьми и ляпни, что сдала сына в детский дом. Вот наш Каримчик и не сдержался. Оно и понятно: столько стараний и опять — лишние хлопоты, — собеседник состроил скорбную мину.

— Значит, это он ее убил?

— Скажем так: воздал по заслугам. Эта особа столько крови нам выпила, — ученый вскочил и начал нервно расхаживать взад-вперед, — она постоянно клянчила деньги, а сама содержала наш экземпляр в нечеловеческих условиях. А ведь мы почти сделали из него человека!

— Что значит — почти сделали? — ужаснулась Вера.

— Понимаешь, мы тестировали некоторые образцы. И при рождении вкололи ему препарат, который должен был подавить оборот, если бы тот наступил. Разумеется, ближе к десяти годам, когда это происходит, необходимо было сделать еще несколько инъекций. Препарат был новым, недоработанным…

— Так это были вы? Тот человек, что сделал для Вали инъекцию? — осенило ее.

— Ты ж моя умница! — широко и страшно улыбнулся Линьков, — как я мог упустить возможность протестировать препарат на оборотнях? По нашим расчетам он должен был убить животную сущность — оставив только человеческую оболочку. Сделать, так сказать, эволюцию в миниатюре. Из волчары в человека.

— Вы ее уже тестировали здесь?

— Мы не хотели рисковать нашими объектами. На диких испытать было правильнее, что ли. Для чистоты эксперимента. Но что-то пошло не так. Этак курица то ли струсила, то ли попалась… Но, ничего! У нас есть еще один дикий объект, неправда ли? — пухлый палец взлетел вверх, словно грозясь небу.

— Вы хотите вколоть этот препарат… ему? — «лицо, Вера! Держи лицо».

— Когда-то же нужно начинать клинические испытания, не правда ли, дорогуша? Тем более, что его сила такова, что она сможет пережить болевой шок. Но это не точно. Если все пройдет удачно — мы доберемся до каждого дикого. И собьем с них спесь всемогущества. Станут такими же «человечками», как мы! — дребезжащий смех был похож на скрежет металла по стеклу. Вера чувствовала, что нестерпимо начинает болеть голова, кровь глухо стучала в исках, стало тяжело дышать.

Волк в клетке оскалился, демонстрируя ученому что он думает о его идее.

— Как вы собираетесь это сделать?

— А вот для этого ты нам и нужна. Заставь его обратиться. Если вколем волку, то он животным и останется.

— Вы так уверены, что человек вас к себе подпустит?

— Ради тебя — еще как. Даже сам себе вколет. Ты же видела, что он сделал из-за скальпеля у горла. Говорю же — благодаря парности ими так легко манипулировать. Даже как-то неинтересно.

Вера опустила голову не в силах смотреть в глаза Роме. Там, за личиной волка был он, ее муж. Ее мужчина. Она приняла эту мысль и смирилась. Но не могла смириться с тем, что какой-то чудик будет ставить над ним эксперименты. Словно над лабораторной мышью.

— Эй, все сюда! — закричал Линьков на весь ангар, — сегодня великий день. Сегодня мы, наконец, проведем эксперимент по избавлению человека от налипшего звериного мусора! Мы сможем спасать заблудшие души, погрязшие в гордыне и всемогуществе долгожителей.

Ручейки из людей в белых халатах потянулись к Линькову, как намагниченные. Вера смотрела и ни у одного не видела жалости в глазах. Только холодный академический интерес. «Иные» для них были всего лишь лабораторной работой. Из которой можно добывать вытяжки или вводить препараты с непредсказуемым результатом. По спине пробежал озноб омерзения. И они называют себя людьми? Это им нужно вкалывать инъекции доброты и человечности. Вера шагнула к клетке. Несколько секунд — и перед ней распрямляется высокая человеческая фигура. Голубые глаза смотрят с нежностью, твердые губы улыбаются. Но Вера уже слишком хорошо его изучила. И видит в глубине глаз, там, за показушной безбашенностью — грусть. Он прощается.

— Прости меня, единственная моя. Что не сказал. Я боялся тебя напугать.

— Значит, ты все же старше меня? — улыбаясь сквозь слезы шепчет Вера, переплетая их пальцы.

— Ты моя юная, сладкая девочка, — ослепительно, как может только он, скалится Кольский.

— Прости меня, Рома! Прости, это все из-за меня.

— Ну что ты, глупенькая. Не смей себя винить. Эти идиоты вели охоту на меня. Ты здесь совсем не при чем.

— Ромка, я так тебя люблю… — прошептала, судорожно сглатывая слезы.

— Моя радость, моя жизнь, моя пара… Я все же дождался от тебя этих слов. И теперь я счастлив. Не плачь, у тебя все будет хорошо, — подушечкой большого пальца он стирает дорожку соленых капель с ее щеки.

— Ром, не делай этого! Мы что-нибудь придумаем.

— Я не могу тобой рисковать, моя маленькая. Жизнью, стаей, но только не тобой.

— Что мне сделать, скажи? Что мне делать без тебя⁈ — Вера с силой бьет ладонью по решетке.

— Дорогуша, ну хватит. Передай уже ему шприц. От болевого шока не помрет, а там видно будет.

Какая-то невидимая струна с глухим звуком лопается внутри. Вера поворачивается всем телом и с ненавистью смотрит на морального урода, который присвоил себе право решать кому и как жить. Или умирать. Глаза наливаются кровью, ярость подступает к горлу, выплескиваясь наконец-то наружу душераздирающим криком. Ревом бешенного животного, у которого хотят отнять самое дорогое. Время растягивается в тягучую патоку.

«Ненавижу. Как я вас всех ненавижу! Каждого человека, который здесь находится. Всех вас, столпившихся за спиной людоеда. Вот тех, в соседних комнатах. Охрану на верхних этажах. Сидящих в лаборатории людей, изучающих живые ткани. Всех! Всех вас в этом огромном бункере ненавижу. Всех до единого!»

Словно наяву Вера видит каждого, как малиновую точку на карте. Как мишень. Все этажи все переходы. Несколько десятков точек, которые она хочет раздавить. Погасить. Мгновенно! Немедленно.

«Ненавижу здесь всех людей. И себя заодно. Я — тоже человек. А значит и во мне сидит вирус безжалостной твари. Нас не должно быть».

Она обессиленно опускается на землю, краем угасающего сознания слышит какие-то хрипы, стоны и рев обезумевшего волка.

Устала.