Глава 41

Кладут. Велька, тоже смурной, стоит, опустив лохматую голову. Шесть утра – у нас всегда работа начинается рано. Встаем все по солнцу, многие окон не занавешивают даже – как зарядил луч в глаза, лучше любого будильника. Кстати, будильник выключил и спи себе дальше, а солнце так просто не изолируешь: пока встал окна закрыть, уже сон разошелся. Нас еще с детства отец выдрессировал. – Алексей? Достаточно просто имя назвать, вскидывает голову, поднимается с бревна. Работу еще не начинали – ждали ж очевидно раздачу на орехи. – Виноват, Серег. Даже спорить не буду. А толку спорить. Самодуром я никогда не числился, каждый раз честно разбираюсь, не гребу всех одной косой. – Не доглядел я, – видно по тому, как кидает на Вельку взгляды, что сам себя гложет мыслями, а что если. Что если бы меня не было в селе? Или Марьи? Что если б не спасли мальца? Нет суда более жестокого, чем тот, что сам над собой вершишь, если ты, конечно, адекватный и по совести живешь. Леха – хороший мужик, дельный, но и его не могу оставить без наказания, потому что кроме человека в нем еще и волк. Зверь, которому спустили провинность – неуправляемая бомба отложенного действия. Либо волк чует, что за любое неповиновение его ждет наказание, либо завтра у тебя бунт среди своих же. – Сколько? – поворачиваюсь к Вельке. Морщится, бросает виноватый взгляд на Алексея. – Не надо может? Смотрю на него строго, качаю головой. – Не ты ли в беты метишь, друг? – сжимает кулаки, вздернув подбородок крепко стискивает губы до белесой полоски. Рывком выплевывает воздух через рот, будто отравленный, распрямляет понурые плечи. – Если бы я был бетой, и пострадал ребенок, то десять. Но ребенок тоже виноват. Так что поделить справедливо. Десять и три. Леха поднимает брови, Ванька качает головой, то ли удивленно, то ли в восхищении. Даже остряк— Макар и тот цокает языком с явным почтением. Велька вопросительно смотрит на меня, ждет одобрения или порицания. Киваю, положив руку ему на плечо. – Тебе пока нельзя после вчерашнего. Рассчитаешься дежурствами. Будешь женщинам помогать физической силой, пока мужики на делянке, – самое нелюбимое для подростков. Это до 8— 9 мальчишки возле мамок и нянек крутятся, а дальше стыдно им уже. Хотят взрослыми быть, заниматься мужскими делами. – Понял. Сколько? – Неделю. – Сейчас приступать? – Нет, останься. На плоды своего непослушания смотреть. За проступки нужно отвечать в полной мере. Перевожу взгляд на Алексея. – Десятку тебе пострадавший определил. Оспаривать будешь? Расстегивает пуговицы на серой своей рубахе: – Если б мой сын по чужой халатности пострадал, я б настаивал на пятнадцати, – отложив одежду, сам подходит к ближайшему стволу молоденького деревца, обхватывает, обнимая руками, вжимается грудью в кору. Макар протягивает мне березовый прут. Молодой, гибкий. Пробую его в руке, проверяю гладкость. Цели превратить спину Лехи в кровавое месиво у меня нет. Ровные прутья меньше рвут кожу при ударе. Примеряюсь: метровый прут, свистнув, изгибается, разрезая воздух. Велька вздрагивает. Детей у нас не порят – нет смысла. Их звери спят до совершеннолетия и обычно не требуют грубой, физической дрессуры. Первый удар ложится поперек спины, расчертив красным следом от лопатки до плеча. Леха подбирается, молчит. Чувствую напряжение стоящего рядом Вельки. Если уж метишь в беты, так привыкай. Вынес приговор – будь любезен исполняй. Хоть он тебе брат, хоть лучший друг, хоть даже собой в схватке смертельной закрыл. Дружба дружбой, а держать стаю в порядке может только сильный духом зверь. Тут панибратству не место. Бью не со всей силы, так что только к седьмому удару кое— где прорвало кожу и прут окрасился кровью оставляя после себя теперь не только красные разводы, но и мокрые алые следы. Бросаю взгляд на Велимира, прежде, чем примериться снова. Не отворачивается и не закрывает глаз. Не ошибся я все же. Не только Бета, Альфа из него тоже вполне достойный выйдет. Парень растет честным, верным своей стае и справедливым – крайне важные качества для вожака. После пятнадцатого удара, ломаю прут пополам, как положено по традиции, кидаю под ноги пошатывающемуся Лехе. – Оборачиваться не смей. Сегодня ты не работаешь, – кивает, морщась, тяжело опускается на бревно, где оставил рубаху. Теперь уж не наденет точно назад. Куда там. – Расходимся. Работы непочатый край, – делянка тут же приходит в движение. – Вместо старшего я сегодня. Споро раздав указания, нахожу глазами Вельку. Сидит рядом с Лехой. Говорят о чем— то. Мальчонка несмело улыбается, а бригадир легонько прихлопывает тощее плечико. – А ты в наряд давай. Твоя вахта начата. Марш, – подорвавшись, замирает, мнется. – Ночую я сегодня где? – Дома, – заметив свет надежды в глазах, коротко качаю головой. – У Демьяна. Покорно кивнув, разворачивается и плетется к селению. – Жена дома? – присев на нагретое мальчишкой место, смотрю как липа мерно колышет листьями. Леха кивает, тоже глядя перед собой. Утро пахнет росой и свежестью, от сидящего рядом несет железистым привкусом крови. – Иди пусть подлечит тебя. Выпустишь волка – три шкуры сдеру. – Да ну тебя, Серега. Не вчера ж родился. Рад, что Вельку спасли. – Встает, протягивает руку. Жму искренне, не тряся, чтобы не мучить беднягу и без того не сладко ему. Помню, мне в 17 отец щедро двадцатку выписал. И тоже оборачиваться запретил. Болело так – я на стены лез с воем. Зато на всю жизнь запомнил. – Завтра уеду в город за провизией к свадьбе. Останешься на лесопилке за главного. Не просрите заказ. Два дня осталось всего. Так что утром перекинешься перед работой, чтоб о деле думал, а не как прилечь быстрее. – Будет сделано, шеф. – Иди уже, да баб не пугай спиной своей. И так полсела слабонервные. Пройди чтоб меньше видели.