63.1

– Это что? Скалка? – перевожу удивлённо взгляд. Как ни крути, на скалку даже отдалённо не тянет. Даже зная, что с кухней у Марьи отношения очень сложные, подозреваю, что образ скалки в голове у неё имеется. Ну хоть приблизительный. –Почему скалка— то? – очень трудно сдержать смех, но стараюсь изо всех сил, чтоб ещё, чего доброго, не обиделась. – Ну так сегодня все дарят что-то важное для дальнейшей жизни, для семьи, так? – Так… – всё ещё не очень понимаю, куда ведёт. В моей голове семейное счастье и скалка – вещи не слишком родственные. Пироги дело хорошее, но мы уже выяснили, что с кулинарными антиталантами я готов примириться. И в свете этого было бы как минимум некрасиво дарить ей напоминание о недостатках. – Так, ведь скалка – залог семейного счастья! – довольная собой Марья, оборачивает маленький свой кулачок ладонью, показывая, как всё просто. Или что уела меня тут. С потрохами уела. Молчу, жду продолжения. – Ну что ты, Серёжа. И на кухне хороший девайс, и в споре первая помощница! – смеётся заливисто и тепло. Ветер подхватывает перелив её голоса и разносит под шелест листвы. В глазах отражаются огоньки над верандой. (На днях повесил для неё специально два фонаря, чтобы не оступилась в темноте). Такой заразительный её смех, не сдерживаясь теперь уж, присоединяюсь. Давно вот так не смеялся. Надо же, шутница у меня какая. – Если надо и скалку подарю. Я делал на заказ резные к праздникам новогодним. С оленями и русским узором. – Это ж если припечатать, на лбу олень продавится? – подозрительное рвение, конечно. Киваю, протягивая подарок. – И олень, и узор. А если хорошо приложить, то и череп тоже продавится. Но мой лужёный, так что сильно— то не рассчитывай. – А я не тебя, как не стыдно такое обо мне, Серёжа, думать. Исключительно в оборонительных целях. – От кого тебе тут обороняться, Машенька? Все свои. – Свои— то может и свои, а я в тот день, когда ты нас с Севой у озера встретил, какого— то мужика дубиной огрела. Ну что ты так смотришь, правда! Ещё думала, что может и тебя даже, – Марья прячет глаза, стыдливо и одновременно лукаво. – До сих пор интересно, кому перепало. – Боевая у меня, смотри— ка. Как есть самка дикого волколака, – держа подарок одной рукой, притягиваю к себе свою воительницу, чтобы легонько коснуться губами губ. – Ты подарок— то открывать будешь? Или не рада? – не дав увлечь себя ласками, отстраняюсь, мягко, но решительно. – А ещё говорят, женщины самые любопытные создания в мире. – Так и я любопытная. Жуть как интересно, что там под рубашкой у тебя. И не только под ней. – А то ты не знаешь. Давно не видела? – как её не поддразнить лукавую девчонку. – Давно, – смешно надутые губы сманили бы меня точно, но тут вопрос традиций и обрядов. Начатый следует завершить, а потом можно и исследования проводить, что там у кого под одеждой. – С утра почти, представляешь? – а пальчики сноровисто развязывают ленточку на свёртке. Видимо, интересно всё— таки. – Красивая… – в голосе тихое восхищение. – Это взамен той, сломанной? – Это не заколка, душа моя. Гребень. Он волосы твои не удержит, вот видишь, тут толсто очень, будет перевешивать, – провожу пальцем по верхней части, за которую держаться положено при расчёсывании. – А у нас говорят, расчёску дарить плохая примета. – Так правильно говорят, Марьюшка. Чужим себя вверять – разве хорошо. Предки наши только родным такие подарки делали, кому полностью жизнь доверить готов. А жених невесте гребень дарил испокон веков, сам после свадьбы её расплетал и расчёсывал. И сам же заплетал поутру первый раз, жизни свои сплетая в одну. – А это что? – А это сапожки. Положено так. С головы до пят невесту свою одеть. Обувь особенно. Примеришь? – сапожки летние, вязаные. Наши мастерицы делали. В таких и нога не мокнет в жару, и по лесу гулять не то что в сандалиях – все камни в подошву соберёшь. – Сейчас прямо? – Сейчас, душа моя. Заворожённо слежу, как переобувается. С размером хорошо угадал, сели как родные. Опускаюсь рядом на корточки, поглаживаю стройную икру, обвожу коленку пальцами, спускаюсь к щиколотке, подхватываю за пятку и стягиваю сапог. – Эй! – протестует Марья. – И разувает тоже только муж. – И ноги моет, да? – Надо будет и ноги тоже, – смеюсь, дразня её прикосновениями. – И платье тоже обрядовое? – распотрошив окончательно свёрток, рассматривает узоры на белой ткани. – Платье так просто. Понравилось мне в магазине, подумал, что на тебе хорошо будет. – Красиво, я завтра надену! – прижимает к груди обновку как сокровище. И так приятно от её радости, весь мир бы скупил к её ногам за этот счастливый взгляд. – Завтра нельзя, душа моя. Завтра обрядовое наденешь. Тебе приготовили уже. Большую часть праздника ты с девушками будешь, а я с мужчинами. И когда танцы начнутся с застольем, первую часть меня тоже не будет. Нужно в другом месте быть, – я бы и рад с ней провести всё гулянье, да нельзя. – Ты не скучай, ладно? Веселись с подругами. Если захочешь, потанцуй с кем-то. Тебя никто не обидит, знаешь же? – А ты никого не обидишь, если я с кем-то потанцую? – Марья подозрительно хмурится. – Раньше вот грозился руки— ноги переломать. – Раньше и веры тебе не было особо, Машенька. По лицу вижу, не по душе ей такие признания. Опять слышит только, что на поверхности. – А теперь что? – А теперь как себе верю. Идём в дом. Ты, кажется, очень хотела проверить, не изменилось ли чего с утра. Передумала? Послушно поднялась, босая, как была, пошлёпала по деревянному настилу крыльца. – Куда босиком? – Подхватил её на руки и, смеющуюся занёс в дом, захлопнув ногою дверь.