Эпилог 1

– Жалко его… – У озера, где раньше росла волчья ягода, теперь одиноко качает ветвями молодой дубок. Мы с Марьей стоим обнявшись. Утреннее солнце розово-жёлтым расписывает серо-сизое небо, лижет горизонт, отражаясь в озёрной глади. – Он выполнил свой долг честно и храбро. Защищал свою стаю и лес. Умер за то, во что верил, – прижимаю жену к себе, поглаживая покатое бедро. Уж месяц прошёл, как сожгли тело Богдана, по заветам предков часть праха развеяли, а часть зарыли в землю, высадив молодое дерево. Испокон веков верили, что корни дуба впитывают с водой прах, и часть души живёт в дереве. Никаких тебе унылых погостов. Только сильный, могучий лес в память о предках ушедших в подземные Чертоги. – Он за меня умер! – Марья, чувствую, так и не простила себе этого. Гложет её. Я видел не раз и потому привёл сюда на утренней зорьке. – А ты и есть его стая, Марьюшка. Я же говорил тебе – любой здесь за тебя умрёт. От старика, до подростка. Нет для стаи никого важней теперь на долгие годы. Ты наша самая большая слабость. И главная сила. А теперь так вдвойне. Марья тут же накрывает ладонью живот. Пытливая, она крутила в голове наш с Севой диалог и очень быстро докопалась до сути. Ещё и полотенцем меня отходила за попытку скрыть важное от главного действующего лица. Суровая у нас самка в стае. Особенно если разозлить. – Рождение шамана – большой праздник. Благословение от богини для всех нас. – Шаман? Значит, у нас мальчик будет? – Марья играет с молодым дубовым побегом, ласково пропуская листики сквозь пальцы. Дерево, как будто и правда человечья душа по стеблю с подземными соками течёт, ластится к её рукам послушное и покорное. – А кто тебе сказал, что шаманами только мужчины становятся? Дочь у нас будет, Марьюшка. Белая, зеленоглазая и своенравная. Вся в мать. Марья фыркает, выражая своё недовольство такой характеристикой. И так они в этот момент похожи: тот вредный белоснежный щенок, обиженно трепавший мою штанину и взрослая, хрупкая блондинка в моих руках. – А с вами белой и пушистой не выходит. С волками жить, по-волчьи выть, муж мой. Смеюсь ей в висок, легонько кусаю за ухо. Марья выпутывается из объятий, чтобы пытливо посмотреть мне в глаза: – Давай Богданой назовём. Божий подарок всё-таки. А сама на дуб косится. Вижу ведь. – Значит, Богданой, душа моя. А за него, – киваю на дуб, – не горюй. Дивия его сразу на новый круг отправит. Такие на покой в чертоги не уходят, он и пожить – то не успел. Боги мудры и справедливы. Вот увидишь, скоро признаешь в ком – то из ново родившихся волчат старого знакомого. – Правда? – Я разве хоть раз тебе соврал? Марья тянется за поцелуем, но со стороны леса к нам выбегает запыхавшийся, какой – то всклокоченный Олег. Нечастый гость дома в последнее время. – Ты чего, как будто Мара за тобой своих псов отправила по следу? – какое – то беспокойство в душе от одного вида брата. – Почти, брат. Меня обвиняют в убийстве. – Кого? – Твоей истинной. – Что за бред, Олежа! Кончай свои шутки дурацкие. Не дождётесь моей смерти, мне ещё вожака родить и шамана! – возмущается Марья, выступив вперёд. Я б в другое время рассмеялся от её программы – минимум в голове, но по лицу Олега не похоже, чтоб привычно дурковал. – Твой бывшей истинной, Серый. Меня обвиняют в убийстве Юли.