Глава 39. Хрупкий мир и предложение о побеге

После грандиозного провала Праздника Урожая в доме мэра воцарилась тишина, которая высасывала из легких весь воздух. Изольда Арнольдовна впала в состояние, которое можно было бы назвать депрессией, если бы она не была так безупречно одета.

Изольда не кричала, не билась в истерике, она просто... остановилась. Третий день подряд она сидела в своей идеальной гостиной в шелковом халате цвета шампанского и смотрела в одну точку. Ее магия, всегда бывшая отражением ее внутреннего состояния, тоже взбунтовалась. Самополирующиеся серебряные ложки в серванте с утра полировали друг друга с таким остервенением, что звенели на весь дом. Зачарованная метелка для пыли, обидевшись на отсутствие команд, забилась в угол и демонстративно покрывалась паутиной.

Виктор приходил домой с работы, и его встречала эта звенящая, зловещая тишина. Он пытался заговорить: «Как прошел день, дорогая?», но в ответ получал лишь молчание и укоризненный звон ложек из серванта.

Виктор чувствовал себя виноватым и беспомощным. Но потом он вспоминал разговор с Алиной. Ее простая, почти детская метафора про карамель:«Нужно просто убавить огонь и дать ей время остыть». Он не был уверен, что это сработает с его женой, которая была больше похожа на закаленную сталь, чем на карамель, но попробовать стоило.

Вечером в четверг он вошел в гостиную, полный неуклюжей решимости. Изольда сидела в своем обычном кресле, глядя на камин, в котором по ее воле горел холодный, синий огонь.

— Изольда, — начал он, и его голос прозвучал слишком громко в этой тишине.

Она не повернула головы.

Виктор подошел ближе, переминаясь с ноги на ногу. Его мозг лихорадочно искал правильные слова. «Прости» — было бы признанием поражения. «Тебе нужно взять себя в руки» — было бы самоубийством.

— Ложки сегодня особенно активны, — ляпнул он первое, что пришло в голову.

— Магия отражает хаос, Виктор, — ее голос был ровным и безжизненным. — Моральный хаос, который ты принес в этот город.

Это была ловушка. Приглашение к очередной ссоре. Но Виктор, помня совет Алины, не попался. Он не стал спорить и убавил огонь.

— Я устал, Изольда, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая искренняя, глубокая усталость, что она, кажется, вздрогнула. — Я устал от всего этого. От работы, от политики... от ссор.

Он замолчал, подбирая слова.

— Я тут вспоминал... Помнишь, как мы ездили на Хрустальные озера? Много лет назад. Еще до того, как меня избрали мэром. Ты тогда смеялась из-за того, что магические светлячки путаются у тебя в волосах. И мы ели дикую землянику прямо с куста.

Изольда все так же не двигалась, но ее идеально прямая спина, кажется, на миллиметр потеряла свою жесткость. Она помнила.

Виктор набрал в грудь воздуха. Это был самый рискованный шаг.

— Изольда, — сказал он так тихо, что ей пришлось прислушаться. — Может, съездим куда-нибудь на выходные? Только вдвоем. Туда, где нет ни праздников, ни кондитерских, ни обязанностей. Просто... покой. Как тогда.

После его слов тишина в комнате стала абсолютной. Даже ложки в серванте перестали звенеть. Изольда медленно, очень медленно повернула к нему голову. На ее лице было написано чистое, неподдельное изумление. Она ожидала чего угодно: извинений, обвинений, споров. Но никак не предложения о побеге.

В ее голове боролись два чувства. Первое — ее гордость, оскорбленная и униженная, кричала, что нужно отказаться, оттолкнуть эту неуклюжую попытку примирения. Но второе... второе было чувством глубокой, всепоглощающей усталости. Ей отчаянно хотелось сбежать. От этого дома, от этого города, от воспоминаний о своем провале. И предложение мужа, каким бы инфантильным оно ни было, давало ей эту возможность. Давало ей повод уехать, не теряя лица.

— Я подумаю, — сказала она, и ее голос уже не был таким ледяным. В нем прозвучали нотки растерянности.

— Мы могли бы поехать уже завтра вечером, — осторожно добавил Виктор.

Она смотрела на него еще несколько долгих секунд, словно пытаясь понять, что скрывается за его словами. Но там не было ничего, кроме искреннего желания.

— Куда именно? — спросила она.

И это короткая фраза прозвучало в тишине гостиной громче любого крика. Она означала «да».