Глава 41. Разговор по кристаллу

Письмо от матери было ядом замедленного действия. Оно не убило сразу, а впиталось в кровь, и теперь, несколько дней спустя, Алина чувствовала его холодное, парализующее действие. Она пыталась работать, улыбаться заглянувшим посетителям, но энтузиазм угас. Ее маленький мирок, который казался ей таким настоящим, подернулся дымкой сомнений. Может, это и правда была просто игра?

В один из таких тихих послеобеденных часов, когда за окном лениво падал снег, магический кристалл связи на ее столе мягко зазвонил. Это был особый звон, настроенный только на один канал — на ее семью.

Сердце Алины ухнуло в пятки. Она знала, что молчание не могло длиться вечно. Сделав глубокий вдох, она коснулась кристалла.

Воздух над столом замерцал и уплотнился, формируя безупречное, парящее в воздухе изображение ее матери, Елизаветы Павловны. Идеальная укладка, жемчужные серьги, строгое шелковое платье. Она сидела в их столичной гостиной, и за ее спиной виднелся край картины известного магического импрессиониста.

— Алина. Наконец-то, — голос матери был ровным и холодным, как лед на Хрустальных озерах. — Я уж думала, твой коммуникатор сломался.

— Мама, привет, — пролепетала Алина, чувствуя себя так, словно ее вызвали к директору Академии. — Я была занята.

— Занята? Продажей своих кексов? — в голосе матери не было вопроса, только констатация абсурда. Она сделала маленький, изящный глоток из фарфоровой чашки. — Вчера я встречалась с графиней Волконской. Она спрашивала о тебе.

Алина молчала. Она знала этот прием.

— Ты представляешь, что мне пришлось ей ответить, Алина? — продолжила мать, и ее голос стал еще холоднее. — Ее дочь, Катерина, только что получила младшую степень по стихийной дипломатии. А я… я была вынуждена пролепетать что-то невнятное о том, что моя дочь… — она на мгновение запнулась, словно само слово было ей отвратительно, — …торгует булочками в провинции.

Слово «булочками» прозвучало, как приговор.

— Мама, у меня свой бизнес, — попыталась возразить Алина. — Люди приходят ко мне, им нравится…

— Не смеши меня, — прервала ее мать. — Это не бизнес, это блажь. И она затянулась. Твой отец… он использовал свои старые связи, чтобы договориться о месте для тебя в Министерстве. Он унизился, Алина! Он просил за тебя у людей, с которыми не разговаривал годами! А ты просто игнорируешь его усилия, его жертву, ради этой… пекарни.

— Но я не просила его об этом! Я счастлива здесь! — выкрикнула Алина, и слезы обиды обожгли ей глаза.

— Счастлива? — мать произнесла это слово с таким презрением, будто оно было синонимом слабоумия. — Счастье — это когда ты занимаешь достойное место в обществе. Когда твоя семья гордится тобой. Когда у тебя есть будущее, а не только сегодняшний день. Это не счастье, Алина, это эскапизм. Побег от реальности.

Она поставила чашку и посмотрела на дочь в упор своим пронзительным, немигающим взглядом.

— Я не буду больше писать тебе писем. Я говорю это в последний раз. Мы ждем тебя дома к концу месяца, Алина. Место в Министерстве не будет ждать вечно. Не совершай ошибку, о которой будешь жалеть всю свою жизнь.

Изображение погасло так же внезапно, как и появилось.

Алина осталась одна в оглушительной тишине своего магазинчика. Аромат свежей выпечки, который всегда казался ей таким уютным, теперь душил ее. Она чувствовала себя запертой в клетке из собственных надежд.

Ее мать только что обесценила все, во что она верила, назвав ее жизнь побегом, а ее счастье — блажью.

Алина опустила голову на руки. Теперь она сражалась не только за свой магазинчик. Она сражалась за право считать свою жизнь настоящей. И впервые за долгое время она не была уверена, что у нее хватит на это сил.