Глава 43

Есения

Возвращаться туда, где тебя не ждут, очень тяжело. Но жить там, где ты — просто игрушка в руках — не хочу. Хватит.

Меня на вокзале встретила Аня. Самолетом я не захотела лететь, выбрала поезд. Из вещей взяла с собой только ручную кладь. Все, что мы покупали с мужем — пусть носят его девицы. А захочет — сожжет. Мне все равно.

Вру. Мне было не все равно. Душу скребли ноготки обиды и злости, я не понимала, за что он так со мной. Зачем вообще купил, если в первую ночь к другой побежал? А потом? Сколько раз он потом ходил на сторону? Проверять? Нет. Во мне еще есть капелька гордости.

— Сень, ты уверена? — спросила Аня, выруливая на знакомую трассу, ведущую к дому. — Вы же только поженились. Да мужики все налево ходят, что ты на этом зациклилась?

— Анют, — я отвернулась в окно, — не нужно об этом. Прошу тебя.

Подруга хлопнула по рулю.

— Ты ничем не делишься, Ясик. Так нельзя. Андрэ больше нет, ему не поплачешь в жилетку, поделись со мной. Неужели так не доверяешь?

— Я… — руки на коленях сжались в кулаки, кожа побелела. — Просто не могу, — ком в горле не давал говорить, голос срывался, а слезы, что я старалась все это время сдерживать, подступили близко и необратимо.

Аня ударила по тормозам и припарковала машину около подлеска.

— Иди сюда, — она отодвинула кресло водителя, потянулась ко мне и сграбастала в объятия. И я, впервые за несколько холодных дней, позволила себе слабину. По-детски разревелась.

— Ну… — хлопала она меня по плечам и гладила по волосам, — а говорила, что никогда не полюбишь.

— Я… н-не смогла, — разрыдалась сильнее, — н-не смогла с ним остаться, довериться не смогла… Не любит он меня и никогда не полюбит. К другой пошел.

— Не верю, — я слышала в голосе подруги легкую улыбку. Так улыбаются умирающему, когда не хотят говорить, что его дни сочтены. — Француз ведь всю жизнь по тебе сох, Ясь… Ты чудесная, и все еще будет. А Волгин — идиот! Он пожалеет.

Я замотала головой, обняла Аню крепче. Я даже не ожидала, что она поймет и услышит мою боль. Мы не были особо близки, больше по-деловому общались, когда она приезжала принарядить нас с мамой к праздникам или выходу в свет.

Домой мы приехали — уже смеркалось. Я выбралась из машины и с тяжелым сердцем глянула на окна родного гнездышка. Везде было темно, только тускло горела настольная лампа в папином кабинете. Я так соскучилась, что сразу дернулась к порогу, но Аня меня притормозила:

— Слушай, Ясь, пока тебя не было — многое изменилось. Мы просто не хотели лишний раз тебя тревожить, потому ничего не рассказывали.

— Что? — я убрала непослушные волосы назад, приподняла воротник белого пальто, чтобы не продрогнуть от зимнего ветра окончательно. — Аня, не пугай, я и так еле стою на ногах.

— Твой отец все узнал… о матери, — тихо проговорила подруга и потерла зябко плечи. — Пойдем, он давно тебя ждет.

— А мама?

Девушка покачала головой. Ее темно-русые волосы рассыпались от порыва ветра пушистым веером, а в светлых глазах я неожиданно прочитала триумф.

Впервые вижу Аню такой — сияющей, что ли. Я пристальнее присмотрелась и поняла, что не так — девушка в юбке! Быть не может. Она же предпочитает брюки, а еще… у нее немного отросли волосы, совсем немного, но на моей памяти такого не случалось — она всегда была коротко подстриженной с выбритыми иногда висками. Но сережка неизменно сверкала на губе и добавляла ее улыбке шарма.

— Идем? — Анюта вздрогнула и попрыгала с ноги на ногу. — А то околеем.

— Он как? — подходя к двери, уточнила я. Сердце колотилось, будто я не домой иду, а в прорубь собираюсь нырнуть.

И девушка не ответила, лишь загадочно заулыбалась, внутри же прошептала мне на ушко, мол, сама спросишь.

Я даже не раздевалась. Скинула сапожки и бросилась через холл к лестнице. Поднялась в пять шагов, перепрыгивая по несколько ступеней сразу. Пробежала знакомый коридор и замерла, увидев на углу высокую пальму. Ту самую, что Волгин скинул на свадьбе. Ее пересадили в новый горшок, повыше и пошире, но воспоминания выбили меня из равновесия. Я даже застыла и сжала перила, отчего дерево визгнуло под пальцами. Как же я не хотела этих отношений, как же упиралась, даже пыталась бежать!

Чертов Волгин! Мой. Муж. Ненавижу!

Отмерев, я пару раз вдохнула-выдохнула, а затем толкнула от себя дверь кабинета и застыла на пороге.

— Папа?

Он поднялся с кресла и выступил вперед. Бледный, худой… Под глазами синяки.

— Есения… доченька… — подошел ближе, долго стоял на расстоянии и рассматривал меня стеклянными глазами, а потом ринулся и обнял за плечи. Прошептал отчаянно: — Я так перед тобой виноват.

Ну хватит. Я сегодня уже наплакалась, и отцу покой сейчас нужен, я не стану его винить за все, что случилось.

— Не вини себя. Так было нужно.

— Но я отдал тебя зверю, подложил под чужого мужика, как шл…

— Нет, пап. Ренат не зверь, и… я была с ним по своей воле. Он дал мне время.

Отец отодвинулся, стер скупую слезу. Я знала, что для отца проявление таких чувств — настоящий апокалипсис, но, видимо, он очень много об этом думал — вот и выплеснул с порога. Только не звонил, не приезжал, хотя мог — это обижало, но и я могла его понять. Если он узнал об измене матери — последние месяцы были для него адом. Таким же, как и сейчас для меня.

— Тогда почему ты здесь? — он отстранился, вернулся за стол и пригласил присесть. Я отказалась, качнув головой. Насиделась в поезде и машине.

— Он изменил мне, — выдохнула и отошла к стене, чтобы не упасть. Ноги показались свинцовыми, а в сердце будто ржавый гвоздь застрял. Ни туда, ни сюда.

— За такой короткий срок? Ты что, показалась ему недостаточно хорошей в постели? Вот же мразь! — папа грохнул кулаком по столу, а я подскочила. Что с ним? Он сам не свой. Несдержанный, будто его подменили.

Я не стала развивать тему, просто промолчала, выждав, пока отец успокоится.

— Подала на развод?

— Еще нет, только собираюсь, но, папа… — я опустила глаза и смяла перед собой руки. — Я не возьму у него ни копейки.

— И правильно! Сами справимся, — отец откинулся на спинку стула, закрыл глаза и потер устало переносицу.

Мы молчали какое-то время. Я стояла у стены, папа неподвижно пялился в потолок.

— Аня рассказала тебе, да? — вдруг проговорил он с тяжестью.

— Прости, что я скрыла это от тебя, — отвернулась, не в силах удержать его обвиняющий взгляд.

— Что скрыла?

— Я видела маму с этим… твоим конкурентом. Вернулась раньше домой и застала их в постели. Папа… она давно тебя обманывала.

— Есения, — он снова поднялся, — спрятал руки в карманы, подошел к окну. За стеклом было черным-черно, только колкий снег царапался и разбавлял тишину шуршащими звуками. — Я давно твою мать не любил. — Он разрезал ладонью воздух перед собой. — Что говорить, я ее не любил никогда. Ради тебя и бизнеса держался, дурак. Мы только мучились вместе. Жаль, что я тянул и не отпустил ее.

— Я все равно не смогу ей простить…

Папа резко обернулся.

— Не смей, слышишь? Обижаться на нее не смей. Жить двадцать лет с человеком, который тебе не по душе — это издевательство. Она сильная женщина и заслуживает счастья, а ты… — ткнул в меня пальцем, — ее дочь! Ты не посмеешь ее винить.

— Пап… — я сжала губы, вспоминая, сколько гадостей маме наговорила на свадьбе, а ведь она пыталась меня поддержать, до последнего была рядом, а я не понимала. — Извини. Я не… знала, что все так.

— Вот и славно. Отдохнешь и через пару дней съездишь к матери, сходите в кафе, по магазинам. Что там еще девочки любят?

— Пап… — я ступила ближе. — Он тоже не смог меня полюбить.

— Мужики все козлы — слышала такое? И часто не ценят то, что у них есть.

— Слышала, но не думала, что полюблю одного из них.

— Успела, значит, привязаться? — папа нахмурился, а я поджала дрожащие губы.

— Еще как. Корнями пророс в мое сердце.

— Время — лучший советник, дорогая, — он снова отвернулся в окно. — Так мне мама говорила, твоя бабушка.

Я заулыбалась сквозь слезы. Значит, папа все помнит и все ценит, просто о многих вещах не говорит.

Встала рядом с отцом и тоже посмотрела на улицу. Молчание снова затянулось, но теперь оно не было таким болезненным и горьким, как в первые минуты встречи. Мы друг друга прекрасно понимали.

Папа обнял меня за плечи одной рукой и притянул к себе, позволив положить голову ему на грудь. Как давно он был таким — чутким и добрым, слушающим и понимающим. Как же я скучала.

— Мне жаль, Андрэ, милая… Я слышал, что случилось, и общался со следователем.

— И мне жаль… но нужно жить дальше.

— С этим полностью согласен. Может, закажем пиццу? — папа повернул голову и легко коснулся моего виска поцелуем. Он него пахло терпким парфюмом и молодостью — да ему же слегка за сорок, в расцвете сил, не намного старше Рената. Я осмотрела его светлое лицо, мелкие морщинки вокруг глаз, волосы, тронутые на висках сединой.

— Только если они приедут до того, как я усну на твоих руках. Как в детстве, помнишь?

— Помню, Синичка.