Глава 17.

– Можно к тебе, моя хорошая?

Мне нравится голос Инги Сергеевны. Понимаю, работы у нее много, проблем пруд пруди, но иногда она заглядывала в мою палату. Наверное, жалела. Ко мне же кроме Гордеева никто не приходил, а за дверьми сидел охранник. Если б были родные и близкие, пустили бы, я думаю, но их не было. Слава из этого списка вычеркнулся сам, с Лилей я разорвала связи, опоенная философией “Воронки”.

Когда думаю об этом, чувствую себя тусклой звездочкой, что затерялась в бескрайних космических просторах. И бесконечно приятно, что ко мне, такой маленькой, мерцающей в пол силы тянет лучи яркая теплая звезда – Инга Сергеевна. А ещё нравится, как она ко мне обращается, словно мама: “моя хорошая”. И голос – бесконечно мягкий, и руки у неё мягкие, взгляд тёплый.

– Как настроение? Как завтрак? Поела?

Настроение у меня хорошее, несмотря на то, что память потихоньку возвращает все забытые фрагменты последних трех месцев на место. Возвращает так, что выть иногда хочется. И я вою, ночью, под одеялом.

...Сначала вспомнила, как я в первый раз попала в полицию.

Потом – вспомнила, почему я решила туда пойти.

Лишь затем память подбросила фрагменты, которые огнем выжгли из меня веру в человечество, в общество, кажется, навсегда.

Вспоминалось неравномерно, урывками: один ярко-болезненный эпизод, вторая такая же болезненная вспышка. Потом дыхательная гимнастика, которую посоветовала больничный психолог, и боль замирает, а потом утихает.

Первые воспоминания – цветы, яркие пышно цветущие герани, бальзамины, фиалки. Они будто хотят вытащить из какого-то тепло-тухлого, серого болота, которое засасывает, засасывает... Я иду на их зов, но оказываюсь не в своей квартире, не с ними, а в квартире у соседки, бабы Симы. И вот там, в ее квартире, после ее слов я понимаю, что осталась БЕЗ НИЧЕГО. У меня была своя гавань, где я могла переждать и печали-беды, и радости. А вместо этого – я посмотрела тогда на свои руки – вместо этого у меня остались несчастные клочки бумаги, яркие книжки с рекламой о вечном счастье в мире высоких вибраций.

Баба Сима рассказала, что моя квартира уже выставлена на продажу, и многие вещи выброшены за ненадобностью, как хлам, мусор, бессмыслица. Фиалки завяли. Как же это было символично, как это было метафорично с тем, что я сделала своей жизнью за последние несколько месяцев. И особенно запомнилось ощущение: за окном дул порывистый ветер, и точно так же, тяжелыми рывками пульсировала кровь под моей кожей – пульсировала от отчаяния, от ярости, от бызысходности.

– Анют, милая, ты позавтракала? – повторяет свой вопрос Инга Сергеевна. Только смысл доходит не сразу. Потом взгляд находит больничную посуду на столе, наполовину выпитый чай в стакане, яичную скорлупа на тарелке, недоеденные ломтики колбасы и оливки, которые я так и не научилась любить. Киваю главврачу:

– Аха, поела, спасибо, было вкусно.

– Я тебе нужна? Хочешь, рядом посижу?

Если Инга Сергеевна спрашивает, значит, у нее есть время. А мне иногда так надо, чтобы рядом был кто-то, хоть кто-то, пока я брожу по закоулкам своей памяти.

... – Стёпка, какие же мы с тобой дураки, Стёпка, нам надо уходить отсюда. Я виделась с бабой Симой, мою квартиру присвоили мошеники, они все – мошенники, опасные, злобные, умеющие проникать в доверие, понимаешь, Стёп? Ещё есть шанс вернуть квартиру, надо обратиться в полицию, Стёп...

Какая наивная простота! Надо было держать свои выводы при себе! Почему я думала, что Степан – такая же жертва их манипуляций, как я? Сама себя выдала с потрохами, пытаясь спасти и себя, и одноклассника.

– Давай без глупостей, Нюся. Ты же не думаешь, что здесь таких шустрых и умных до тебя не было? Знаешь, где они сейчас? Никто не знает, а кто знает – не скажет. Возможно, кто-то в канаве валяется, червей кормит; те, кто покрасивее, такие, как ты уже поизносились в борделях, куда менты никогда в жизни не сунутся – думаю, логика понятна, да?

– А ты... откуда ты знаешь? А как же слова Учителя о высоких вибрациях? Ведь это грех, Стёп, человеческая жизнь – высшая ценность...

Степан хватает в охапку и приближает меня к себе. Наши лица совсем рядом, наши глаза почти стреляют в друг друга. Почему я тогда не увидела в них пустоту? И слова, что он произнес потом, заставили вздрогнуть:

– Нюсь, ну какая ценность? Твоя жизнь ценна для тебя – и только. Моя жизнь ценна для меня – и только. Это даже не теорема, это аксиома, это не требует доказательств, Нюсь. Когда ценили жизни людей? При рабовладельческом строе? В Средневековой Европе, когда неугодных женщин называли ведьмами и сжигали на костре? Да, сейчас все прикрыто ширмой гуманизма. Но если ты заглянешь туда, увидишь – ничего не изменилось, ни-че-го.

Я тогда дрожала и понимала, что Степан говорит страшные вещи. Почему мне и в голову не приходило спросить у него: если здесь, в “Воронке” так все страшно, почему он затащил меня сюда? Я все еще продолжала думать, что мой друг детства – не такой, это ОНИ ПЛОХИЕ, а Степан, да и я заблудились, нам просто надо найти выход. А Степан принял мое молчание за согласие, за принятие, даже похвалил:

– Вот видишь, какая ты понятливая! Ты и в школе была такой же понятливой, послушной, хорошой. Нам теперь никуда не деться. А послушание и смирение – главные добродетели в глазах Учителя. Не подводи меня, Нюся, хорошо?

Отшатываюсь, когда Степан поощрительно треплет меня по щеке. Совсем на него не похоже. От прикосновений – мороз по коже.

– Я думаю, тебе пока не стоит выходить на улицу. Листовки и книжки раздадут без тебя. Я поговорю с Учителем.

Степан уходит, оставляя после себя мрачный холод. Тонкое одеяльце не согревает. Мысли так и не удаётся привести в порядок. Началась первая из кошмарных ночей в “Воронке”...

– Анечка, ты вся дрожишь...

Это не Степан. Как же хорошо, что это не Степан. Это Инга Сергеевна обнимает, отдавая свое тепло.

– Я принесу горячий чай, смородиновое варенье и баранки. Я мигом, моя хорошая...

Дрожь постепенно уходит, разбавляясь теплом чая и поддержки. Сегодня – в который раз! – воспоминаниям не удалось выбить меня из колеи, а значит, я становлюсь сильнее.