Глава 1

«Все персонажи, события и диалоги в этой книге — плод авторского воображения. Любые совпадения с реальными людьми, местами или ситуациями случайны и не являются намеренными. Сюжет и характеры полностью вымышлены, а любые отсылки к историческим фактам или публичным личностям используются исключительно в художественных целях. Автор не несёт ответственности за возможное сходство с действительностью».

***

Окрестности Барановичей.

'Сообщение Советского Информбюро за 24 июня 1941 года

В течение 24-го июня противник продолжал развивать наступление на Шауляйском, Каунасском, Гродненско-Волковысском, Кобринском, Владимир-Волынском и Бродском направлениях, встречая упорное сопротивление войск Красной Армии.

Все атаки противника на Шауляйском направлении были отбиты с большими для него потерями. Контрударами наших механизированных соединений на этом направлении разгромлены танковые части противника и полностью уничтожен мотополк.

На Гродненско-Волковысском и Брестско-Пинском направлениях идут ожесточённые бои за Гродно, Кобрин, Вильно, Каунас.

На Бродском направлении продолжаются упорные бои крупных танковых соединений, в ходе которых противнику нанесено тяжёлое поражение.

Наша авиация, успешно содействуя наземным войскам на поле боя, нанесла ряд сокрушительных ударов по аэродромам и важным военным объектам противника. В боях в воздухе нашей авиацией сбито 34 самолёта.

В Финском заливе кораблями Военно-Морского Флота потоплена одна подводная лодка противника.

В ответ на двукратный налёт на Севастополь немецких бомбардировщиков с территории Румынии советские бомбардировщики трижды бомбардировали Констанцу и Сулин. Констанца горит.

В ответ на двукратный налёт немецких бомбардировщиков на Киев, Минск, Либаву и Ригу советские бомбардировщики трижды бомбардировали Данциг, Кёнигсберг, Люблин, Варшаву и произвели большие разрушения военных объектов. Нефтебазы в Варшаве горят.

За 22-е, 23-е и 24-е июня советская авиация потеряла 374 самолёта, подбитых главным образом на аэродромах. За тот же период советская авиация в боях в воздухе сбила 161 немецкий самолёт. Кроме того, по приблизительным данным, на аэродромах противника уничтожено не менее 220 самолётов'.

Приятная нега разлилась по телу, как от хорошего сна, и просыпаться не хотелось, но что-то на задворках сознания не давало долго наслаждаться этим моментом. Следом пришли ощущения, и сказать, что они были приятными, не получалось, появилась боль в затылке, затем пришли запахи и звуки. В ушах стучало молотками, а запах гари в носу заставлял сознание быстрее приходить в себя и гнать этот приятный сон.

Возвращение в реальность оказалось практически мгновенным, вот я ощущаю тело, одеревеневшее, чужое, к запаху гари добавились запахи серы и чего-то мерзкого, а к звукам добавились крики, плачь и стоны десятков люде, в разных интонациях. Так кричат от крайней нужды, от очень сильной боли, а значит, произошло что-то страшное. От осознания этого мне не хотелось открывать глаза, внутри поселился страх, что увиденное меня точно не обрадует, но пришлось сделать усилие над собой.

Я лежал на краю насыпи, и острые камни упирались мне в спину, голова смотрела чуть в сторону, и гравий больно колол щёку. Передо мной лежал вагон поезда на боку, и его колёса смотрели прямо на меня, стоило чуть повернуть голову, и увидел паровоз, старый ещё с трубами, работавший на угле. Он выглядел достаточно новым и дымил белым паром, но явно уже не сможет выполнять свои функции, на нём виднелось множество дыр, из которых и шёл этот белый пар.

То, что случилось крушение поезда, мне стало понятно сразу, но вот люди, окружающие меня, выглядели очень странно, старая одежда, неяркая, у большинства заношенная, женщины в платках, в каких-то кофтах, пиджаках, с баулами и чемоданами, старыми с ручками. Мужчины в костюмах, но таких заношенных, что даже бомжи побрезгуют в нашем времени.

— В нашем времени? Где я? — произнёс вслух.

— Митька! Братко, опрачнууся! — раздался рядом девичий голос.

Пришлось повернуть голову и увидеть девушку лет восемнадцати, с обветренным лицом, в платке и красными глазами, было видно, что она недавно плакала. Одета в серое платье с накинутым пиджаком, тёмно-серого цвета.

— Нас бамбили, цягник сышоу з рэек, — незнакомым говором проговорила девушка.

— Что? Плохо понимаю, — выдавил я из себя.

— Прости, я по-белорусски, забыл, что ли? Говорю, поезд бомбили, он с рельсов сошёл, чуть не погибли, а ты головой сильно ударился, мужики, что вытащили, сказали не жилец, вот я и разревелась. А ты, оно как, жив. Что же теперь делать, нужно уходить, они опять прилетят, все в лес идут, — произнесла девушка, помогая мне подняться.

Вокруг действительно люди спешили покинуть поезд, но кто-то ещё оставался с ранеными, кто-то вытаскивал вещи, а я не мог поверить в реалистичность происходящего. Всё напоминало кадры из хроники или фильмы про войну, что сразу заставило насторожиться.

— А кто бомбил? — задал я вопрос, кажущийся мне важным, но ответа слышать на него совершенно не хотелось.

— Так немцы же. Вайна. Ту зусим ничога не паметаеши? (Ты совсем ничего не помнишь? здесь и далее перевод), — взволнованно спросила девушка, перейдя на белорусский язык.

— Ничего, какое сегодня число, где мы?

— Так, в Беаларуси, пад Минскам да Баравичау не даехали, 24 чэрвеня (так, в Белоруссии, под Минском, до Боровичей не доехали, 24 июня), — сбиваясь, пояснила она.

— А кто я?

— Мицька, не палохай мяне так, — чуть не заплакав, произнесла она, после чего собралась и довольно нормально ответила, — Тебя зовут Дмитрий Станкевич, отец — мой дядька, тебе 15 лет, ученик 8 класса, средней школы номер два. Неужели ты ничего не помнишь? — спросила девушка.

— Ничего, а как тебя зовут? — решил я уточнить, всё ещё продолжая осматриваться вокруг и не желая принять реальность, которая происходила.

— Акулина, — расстроено произнесла девушка, после чего добавила, — Тебе точно надо в лекарню, показаться врачу.

— Ладно, ты права, задерживаться здесь не стоит, а в моём положении я здесь никому не помогу, — ответил, осознавая, что сейчас, если это действительно так, начало Второй мировой войны и самое время, когда немец пёр, не переставая, и каждый час задержки, может, стоит очень дорого. К сожалению, память не возвращалась, ни предыдущая, ни нынешняя, что-то крутилось в голове, но кажется, что разум отказывался воспринимать реальность, а значит, нужно всё оставить и заняться спасением себя и девушки, которая сопровождала меня.

Кто я и откуда, пока непонятно, одна часть меня говорила о том, что моя фамилия Станкевич, а вторая, что я из другого времени и война закончится 9 мая 1945 года в Берлине. Память, кем я был там, полностью молчала, а образы, всплывавшие в памяти, выглядели фантастическими.

Мы пошли по путям, я не стал уходить в лес, как большинство, так как скорость движения будет явно ниже, чем идти по путям. Акулина несла два вещмешка, один из которых я забрал молча из её рук, ничего не сказав на её возмущения, да и она притихла, бросая мне в спину тяжёлые взгляды. Постепенно я втянулся, и мы шли достаточно быстро, обгоняя редких пассажиров, идущих впереди с большими чемоданами. Меня грызла совесть, что не остался с ранеными и не помог им, но что-то внутри меня было убеждено, что им уже не помочь, немцы скоро выйдут к Минску и отрежут нас от остальной части страны, а там уже и оккупация.

Вокруг железнодорожного полотна располагались поля, часть была со скошенной травой, и даже виден намётанный стог сена, от земли парило, судя по всему, время близится к полудню, и жара только усиливается. Звуки кузнечиков и недалёкого леса навевали разные мысли, но они постоянно возвращались к теме войны.

С комсомольским билетом и значком Ворошиловского стрелка меня быстро поставят к стенке, не посмотрев на то, что мне 15 лет, - пришла мысль и я тут же остановился, заставив Акулину налететь на мою спину.

— Что случилось? — удивлённо спросила она, чуть не упав.

— Я комсомолец? — спросил, развернувшись к ней, и оказался очень близко, смотря практически в упор.

— Вспомнил? Да, документы у тебя в нагрудном кармане, ты их несколько раз при мне проверял, — ответила девушка.

Осмотрев себя, понял, что в пиджаке действительно есть карман внутри и там что-то лежит.

Достав свёрток, обнаружил комсомольский билет: 'Пролетарии всех стран объединяйтесь! Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодёжи. Комсомольский билет. Фамилия — Станкевич Дмитрий Александрович. 1926 года рождения. Время вступления в ВЛКСМ апрель 1939 года.

Фото молодого парня, с волевым лицом, довольно симпатичное, походу, моё, на которое я долго смотрел, пока не услышал покашливание девушки и, быстро пролистнув, увидел свежие отметки об уплате членских взносов в 2 копейки.

Вторая книжка меньше и проще, на обычной бумаге, ОСОАВИАХИМ, стрелковая книжка, моя фамилия, даты с 1939 по 1941 год, по стрельбе с указанием, выбито по 90 очков из 100 возможных, за каждый год. Судя по всему, очень хороший результат, значит, стрелять я умею и могу эти знания применить на деле. Вот только винтовки под рукой не было, да и сам я ещё подросток, но зато явно выгляжу старше своих лет.

— Ну, вспомнил?

— Вроде вспоминаю, оказывается, я неплохой стрелок, вот только где мой значок? — спросил, осматривая себя.

— Ты его в карман убрал, когда я сказала тебе, что хватит хвастаться, — смутившись, ответила Акулина.

Действительно, в кармане, на самом дне, обнаружился значок, а на пиджаке была видна дырочка от него, куда я его сразу и закрепил, затянув колёсико с обратной стороны. Вдалеке, с той стороны, откуда мы шли, я услышал гром, а потом хлопки, очень похожие на выстрелы, но были они дальше крушения поезда.

— Нужно уходить, возможно, там уже немцы, — сказал я и, развернувшись, пошагал по насыпи.

— Откуда там немцы, хочешь сказать, они успели за два дня пройти так далеко? В вагоне я слышала, что в Бресте стоит огромная армия, и мы скоро погоним немцев обратно.

— Погоним, обязательно погоним, но не сейчас, они собрали все силы у нашей границы, и, прежде чем их погнать, нужно их всех перебить. На то, чтобы подтянуть резервы, нужно время, а его они нам не дадут. Поэтому нужно найти нашу армию и вступить в неё.

— Но ты же ещё подросток, в 15 лет тебя точно никто не возьмёт, — возразила Акулина.

— Зато стреляю хорошо, — зло ответил я, сам не понимая, откуда во мне она взялась.

Дальше мы шли молча, нагнав небольшую группу беженцев из женщин и детей, идущих впереди нас. Они, как и мы, не пошли назад, к ближайшей станции, а двинулись вперёд, ведь понятно, что поезд здесь же не пройдёт, пока пути не отремонтируют, а успеют ли они сделать это до прихода немцев, никто не знает. Впереди показалась просёлочная дорога с переездом, у которого не было никаких построек, значит, дорогой пользовались редко, вот только на переезде, впереди идущая группа остановилась, что-то обсуждая. Женщины стоят плотной толпой, прикрывая глаза детям и отворачивая им головы, но сами при этом не уходят.

Когда мы подошли ближе, то я увидел два тела солдат в странной советской форме, старого образца, хотя уверен, для местных форма вполне нормальная, это у меня отношение к ней довольно двоякое. Они лежали рядом, оба без оружия и ремней, у обоих в груди пулевые отверстия, и, судя по всему, их убили прямо здесь, возможно, застали врасплох, они сдались, и их в итоге расстреляли. Зачем непонятно, но это уже и неважно, важно другое, где-то здесь уже были немцы, а значит, дорога на Барановичи уже перерезана. Второй день войны, а немцы продвинулись так далеко, это что-то невообразимое, жаль, не помню дат, когда захватили Минск, так бы можно было сориентироваться, но с такими темпами они сделают это очень быстро.

Я ещё смотрел на мёртвых красноармейцев, как сзади послышался шум двигателя, и я не сразу понял, что это такое, да и, честно признать, голова сильно болела, а на затылке была здоровая шишка.

— Немцы, — крикнул кто-то из толпы, и все дёрнулись в сторону, но со стороны шума, раздалась хлёсткая очередь, прочертившая пути перед толпой, и она замерла, как и мы с родственницей.

Я застыл, не зная, что делать, если бы все бежали, шанс выскочить ещё был, а так с пулемёта нас всех быстро перестреляют, да и, честно сказать, я испугался, возможно, впервые в жизни, но страх был мерзким и липким, обволакивая всё внутри и парализуя тело.

— Штеен! — крикнул немолодой немец, сидящий в коляске мотоцикла, который медленно подъезжал к нам.

— Carl, sieh dir die Damen an, ich hoffe, sie werden so freundlich sein wie die Franzosen (Карл, смотри, какие дамы, надеюсь, они будут так же любезны, как француженки).

Из сказанного я понял не всё, так как немецкий знал плохо, но словосочетание «дамы и французы» сразу наводило на определённые мысли, которые мне не понравились. Немцы заглушили мотоцикл, и, о чём-то переговариваясь, двое слезли с него, направившись к стоящим женщинам, а пожилой немец в каске держал всех под дулом пулемёта.

Я медленно пошёл им навстречу, сближаясь за спинами женщин, а Акулина пошла за мной, при этом вещмешок сбросил с плеча. Стараясь, чтобы этого не заметили немцы, но они давно нас рассмотрели и опасности не видели, а вид десятка молодых девушек и женщин явно расслабили их. Я уже был рядом, когда один из немцев, бесцеремонно схватил ближайшую за грудь, за что сразу получил пощёчину, чего он явно не ожидал. Не прошло и секунды, как он ударил в ответ кулаком прямо в живот, отчего она сложилась пополам, а её соседка набросилась с кулаками на этого немца, ударив его палкой по лицу.

Тот, что сидел в коляске, заржал, явно наслаждаясь моментом и что-то бросил на немецком, отчего солдат стал красным и, сдёрнув винтовку с плеча, резко ударил штыком в живот второй женщины. Все сразу сделали шаг назад в испуге, вот я, наоборот, вздрогнул. В голове за миг пронеслось столько мыслей, что их невозможно описать словами, воспоминания нахлынули на меня волной, другая жизнь, другое тело. Война давно закончилась, потом развал Советского Союза, перестройка и много чего, но вот такого я почему-то выдержать не мог. Ещё не осознав, что делаю, выскакиваю из-за спины женщину и бью сапогом под колено немца, отчего тот начинает заваливаться назад, вытянув руки в зажатой винтовкой, второго, стоявшего рядом и начавшего сдёргивать свою винтовку, бью этой же ногой в пах, больше я не достану, а он рядом, потому опасный противник.

Первый немец ещё падает, а я придерживаю винтовку, отчего он, упав, тянет её на себя. Резко меняю положение тела, наваливаясь на неё, держа за ствол и давя со всех сил. Перемена вектора силы оказывается неожиданным для немца, и мне остаётся только подправить винтовку, чтобы приклад пришёлся точно в его лицо. Противный хруст вызывает во мне волну удовлетворения, но заметив, как пожилой немец начинает дёргать затвор пулемёта, меня бьёт страхом. Только в этот раз он выступает топливом для дальнейших действий, время замедляется, а я ускоряюсь, дёргая винтовку на себя, и руки немца, ослабевшие от боли в сломанном носе, выпускают её. Мне только остаётся перехватить её поудобнее и навести на пулемётчика.

— Митька! — испугано кричит моя спутница, а я уже вижу дуло пулемёта, смотрящего в мою сторону.

Время ещё больше замедляется, целиться некогда, передёргивать патрон, тоже, поэтому доворачиваю ствол, не поднимая рук, единственный вопрос, где у неё предохранитель. Модель мне не известная, но интуитивно распознаю флажок, который будет мешать затвору работать, перевожу пальцем его в левое положение. Уже не опуская глаз, пытаюсь направить дуло точно в мотоциклиста, тем более расстояние не более двадцати метров.

Прежде чем успеваю нажать на спусковой крючок, понимаю, что спереди доносится шум ещё одного мотоцикла, но отступать уже поздно.