Глава 12

'Немецкий лёгкий танк 1930-х годов.

В западной литературе распространено также название Panzer I.

Масса шасси не более 2650 кг;

Карбюраторный двигатель воздушного охлаждения «Крупп» M 301 мощностью 60 л. с.;

Максимальная скорость не менее 45 км/ч;

Максимальный преодолеваемый подъём — не менее 35°;

Круговое 12,4-мм бронирование, защищающее от бронебойных пуль винтовочного калибра

Вооружение: Пулемёты 2 × 7,9-мм MG 13 (позже MG 34)

Боекомплект пулемётов 2250 патронов'.

Окрестности Барановичей. Деревня Борки.

Плечо болит, и я откладываю ружьё, беря в руку немецкую винтовку, благо приготовил её рядом, хотя даже её упирать в плечо больно, но пулемётчик стреляет в Архипа, и кто из них первый замолчит, я не хочу знать. Вот только стрелок ниже, я его банально не вижу, решение приходит абсурдное, но абсолютно верное.

Рывком вскакиваю и, поймав стрелка, который меня тоже заметил, стреляю точно ему в лицо, да так, что пуля пробивает лоб и срывает каску. Пулемёт, понятно, замолкает, а я пытаюсь выцепить второго стрелка, только он прячется за гусеницами, зато вижу ещё одного немца и нажимаю спусковой крючок. Второй выстрел отзывается болью, но цель точно поражена пулей в лоб, только до сих пор не могу понять, это способность тела предыдущего владельца или бонус к моему переносу сознания.

Тут открывается лючок на борту первого бронетранспортёра, и в мою сторону выглядывает винтовка, успеваю упасть. И пуля проносится в считаных сантиметрах над головой, а я, упав, стреляю прямо в люк, поражая немецкого стрелка.

В этот момент оживает пулемёт Валуевой, а я бросаюсь к противотанковому ружью. Быстро сдёргиваю магазин и начинаю лёжа заряжать патроны, адреналин хлещет через край, пальцы дрожат, как и сам магазин, но вот четыре патрона занимают своё место, сдуваю пыль и щепки, прилипшие к промасленному магазину, втыкаю в посадочные места и передёргиваю затвор. Прицел уже на водительском месте броневика, который так и продолжает пятиться назад.

Выстрел, толчок, вспышка боли в плече, и броневик, дёрнувшись, замирает. Архип видит второй бронетранспортёр и начинает стрелять по нему, Валуева стреляет с другой стороны, а со стороны позиции Михаилом заработал пулемёт, только как-то неправильно, очереди долинные и бьют непонятно куда, как будто новичок за пулемётом, но мне думать некогда. Передёрнуть затвор, и прицел наведён на водительскую дверь второго броневика. Опять выстрел, толчок и привычная вспышка боли. Рука отнимается и ничего не чувствует, с трудом удаётся её согнуть.

В какой-то момент стрельба затихает, и становится очень тихо, только шумят рабочие двигатели броневиков. Выжидаю пару минут и достаю пистолет, с винтовки я выстрелить сейчас не смогу, а вот парабеллум, вполне удержу левой рукой. Взвожу его и снимаю предохранитель, двигаясь вперёд, затем кричу Архипу.

— Смени магазин, пулемёт за сошки одной рукой и вперёд, справа от меня, стрелять по всему, что шевелится.

Иду быстро, немного смещаясь, то вправо, то влево, качая маятник на случай, если кто-то живой. Медленно подхожу к первому броневику и заглядываю в щель, на водительском месте, немец, замерший с вытаращенными глазами, явно мёртвый, взбираюсь на подножку и заглядываю внутрь, второй немец с пробитой грудью уткнулся в пулемёт, сипит, явно без сознания. Не задумываясь, навожу пистолет через верх, просунув в ячейку решётки, и стреляю в голову, тот дёргается и затихает. Первый броневик без крыши, но с решёткой от гранат, но времени разглядывать нет, спрыгиваю и иду к ближайшим немцам у расстрелянного мотоцикла.

У мотоциклов все мертвы, контроль не требуется, иду к броневику, там все трупы, в кузове лежит раненный с пробитой головой, стреляю, добивая, чтобы не мучился, да и оставлять за спиной врагов нельзя, это очень чревато, тем более, когда нас мало и бойцы не опытные. У второго мотоцикла раненый немец держится за бок, а когда я навожу пистолет, что-то мычит, силясь сказать, но выстрел в лоб прекращает его попытки.

Здесь уже подходит Архип с пулемётом, глаза шальные, явно под впечатлением и, видя, что я добиваю немцев, стреляет очередью в ближайшего с пулемётом, ещё живого, но с пробитым телом в нескольких местах. Точно не жилец, пули вошли в район плеча и застряли в районе груди, отмечаю краем сознания.

Ещё один жив, добиваю выстрелом, а вот заглядывая в кузов второго бронетранспортёра, с трудом избегаю попадания, в кузове прячется немец, и стоит мне заглянуть туда, раздаётся выстрел из винтовки. Опять чудом пуля проходит мимо, а я стреляю в немца из своего парабеллума дважды, так как первая угодила ему в плечо. Сам я тоже напугался, и выстрел ушёл в сторону, но всё равно сбил немцу прицел и не даю возможность перезарядить винтовку.

Последним осматриваю танк, к счастью, верхний люк закрыт неплотно, осторожно откидываю его и прислушиваюсь, двигатель работает, но внутри вроде тихо. Мельком заглядываю, но вижу только двух мёртвых немцев, что немудрено, от расплющенной пули такого калибра. Собственно, на этом бой можно считать законченным, спускаюсь с брони и с трудом стою на ногах.

Здесь вспоминаю, что второй пулемёт долго молчал и направляюсь к нему. От последнего танка сто метров, поэтому успеваю осмотреть поле боя ещё раз и понять, как нам повезло, по всем понятиям нас должны были разбить, но мы каким-то чудом смогли это сделать. Немцы, даже если и слышали стрельбу, потеряв такой отряд, не рискнут сунуться, опасаясь новой засады.

Подходя к позиции стрелков, вижу Валуеву, которая плачет, стоя рядом с лежащим парнем, его звали Рахманов Игорь, и служил в ополчении он всего второй день. Пуля вошла точно в глаз, не оставив ему никаких шансов, Адам рядом с ней стоит, опустив голову, не зная, что сказать. Я молча кивнул, направившись ко второй позиции стрелков с замершим сердцем, до сих пор сжимая в левой руке пистолет.

Первое, что бросается в глаза, — лежащий на спине Михаил, устремивший взгляд в небо, на плечах и груди, несколько пулевых отметин и всё вокруг в его крови. Пять пуль не оставили и никаких шансов выжить, но это я отмечаю краем глаза, смотря на лежащую за пулемётом девушку. И о чудо, она пошевелилась и застонала, под рабочей курткой не видно раны, но стоило её перевернуть, как вижу кровь на левом плече, и, судя по всему, она ещё стреляла.

Сразу достаю пакет с бинтом, разрываю зубами и пытаюсь наложить повязку, но правая рука простреливает болью, зато ко мне подбегает Адам и помогает наложить повязку. Рядом негромко стонет Пахом, у него две раны и вроде несерьёзные, но нужно обязательно осмотреть, часто люди на адреналине не замечают смертельных ранений и ходят какое-то время, пока не упадут замертво. Себя осматриваю, как только заканчиваем перевязку Акулины.

— Её надо в больницу, и чем быстрее, тем лучше, — говорит Адам, покосившись на лежащего Михаила.

— Архип, бронетранспортёр, который на гусеницах, сможешь водить? — спросил я, решив, что оставлять такую технику нельзя, да и везти на нём всех будет проще.

— А мотоциклы?

— Потом вернёмся, нужно осмотреть Пахома, и если он в порядке, он поведёт второй броневик, танк пока не будем трогать, вторым рейсом съездим. Надо только белую тряпку повесить, чтобы наши не обстреляли, когда в город заедем, — сказал Архипу, и он пошёл осматривать Пахома, доставая бинт, которые я раздал каждому ещё перед выездом.

Собирались быстро, оружие закидывали в кузов, туда же перенесли убитых Рахмановых, положив тела братьев в стороне и прикрыв их брезентом. Осторожно в бронемашину ко мне перенесли стонавшую Акулину, посадив на кресло рядом с водителем. Я сел в первый броневик, там было нормальное управление, похожее на автомобильное без рычагов, поэтому должен справиться, тем более что двигатель работал и не нужно его заводить.

Завал расчистили частично, мотоциклы отогнали на триста метров и спрятали в лесу, туда же отогнали танк и второй бронетранспортёр, оставив разбитые немецкие мотоциклы. Трупы солдат закинули в кузов второй машины. Таким образом, не оставив на месте сражения ничего, гранаты, которые так и не использовали, забрали с собой, пригодятся в следующий раз. Как бы мы ни торопились, но времени ушло почти полчаса, и моя двоюродная сестра к моменту выезда уже потеряла сознание, поэтому ехали достаточно быстро. Про белый флаг не забыли, хотя всё равно патруль, испугавшись, пальнул в воздух и попытался сбежать. Но я посигналил и велел возвращаться.

Меня признали, и пост вернулся, но тревогу в городе уже подняли, и когда мы остановились у больницы, оттуда уже настороженно выглядывал в окно лётчик с пистолетом в руке.

Увидев меня, он не сразу признал, а разглядев, облегчённо выдохнул, что я заметил даже на расстоянии. Врач Агриппина Илларионовна Шип появилась сразу, как увидела меня, а с ней и медсестра, бросились вначале ко мне, увидев, что прижимаю руку и иду, весь скривившись, но я кивнул на пассажирскую дверь, и когда открыл, вопросов уже не задавали. Фельдшер с Мариной сами вытащили Акулину, на непонятно откуда появившиеся носилки и бодро потащили в больницу, оттеснив меня. Мне ничего не оставалось, как последовать за ними внутрь.

Осматривали прямо при мне, перебрасываясь только им понятные терминами, про приникающее и прочее, в чём я не разбираюсь. Но, судя по всему, операцию по извлечению пули они будут проводить прямо сейчас. Закончив с осмотром, фельдшер обратил внимание на меня.

— Так, а у тебя что? Давай показывай, потом не до тебя будет.

— От противотанкового ружья ушиб сильный, можно и потом, — тихо проговорил я, хотя болело очень сильно, и видно, это отражалось на моём лице.

— Что и как, здесь решаю я, снимай рубаху, — твёрдо произнесла врач, а мне осталось только подчиниться.

Под рубашкой обнаружился огромный синяк, который рос практически на глазах, как и припухлость всего плеча. Агриппина Илларионовна тщательно ощупала всё плечо и руку, заставила проделать несколько манипуляций, после чего вынесла вердикт.

— Сильный ушиб, если сейчас приложить лёд, то через пару дней всё пройдёт, а завтра даже сможете рукой шевелить. Так, Марина, иди на ледник и тащи большой кусок, в полотенце заверни, и молодому человеку отдашь. А вы сейчас идёте в палату, ложитесь там, заворачиваете лёд в полотенце и прикладываете к плечу равномерно по очереди на все участки, где боли. И так до тех пор, пока я не скажу, после операции я приду и проверю, там и выдам окончательный вердикт. Всё бегом, операцию откладывать нельзя, чем раньше извлечём пулю, тем больше у неё шансов поправиться, — раздала указания фельдшер, и мне ничего не оставалось, как отправиться в палату, голым по пояс.

— Ну ты и красавец, — произнёс лётчик, когда я вошёл в палату, — С кем ты так столкнулся?

— С немецкой бронетанковой колонной, вот, пожинаю последствия, — сухо проговорил я, укладываясь на кровать прямо в сапогах, свесив их набок.

Лётчик сразу посерьёзнел и спросил:

— Большие потери?

— Двух братьев убило, и двоюродную сестру серьёзно ранило.

— Но ты, я смотрю, с трофеем? — спросил летун, кивнув в сторону окна.

— Да, это так, лёгкий броневик, не броневик, а недоразумение. Броня слабая, огневая мощь из одного пулемёта МГ-34, вот, собственно, и всё. А вот два бронетранспортёра на гусеничном ходу и лёгкий танк — это уже поинтересней, но тоже не броня, а так, противопульная защита. Должны сейчас будут подъехать за ними, — сказал я, прикрыв глаза.

— Да ты врёшь, сам же говорил, у тебя восемь человек с утра по спискам было, а сейчас целую немецкую колонну захватил, практически без потерь, — возразил лётчик, а меня это взбесило. Возможно, сказался пережитый стресс, возможно, большое плечо, а, возможно, и всё сразу.

— Без потерь? — взвился я с кровати, охая от стрельнувшей боли. — Их отец, коммунист, уехал в Брест и пропал, два парня записались добровольцами, без опыта, без знаний, с одним желанием родину защищать. Да у них молоко на губах не обсохло, с какой стороны за пулемёт держаться не знали толком, а я их — против танка и бронетехники. Их там, почитай, взвод был, опытных солдат, умелых, черти их подери. Мы им засаду, а они даже не растерялись. Не успели начать обстрел. А они уже одну огневую точку подавили, вторую прижали. Там девчонка, комсомолка, двадцать лет, за пулемётом стояла, а рядом её напарника убило, прямо на её глазах. Она пороху толком не нюхала, куда я их посла. Чем думал, дурак, считал, что правильно делаю, нужно было самому, по-тихому, за несколько подходов, тактикой малых ударов, — коря себя, произнёс я.

— А ну, отставить истерику! — рявкнул не своим голосом лейтенант, да так, что даже бойцы на койках вытянулись, настолько командный голос у него оказался.

— Всё ты правильно сделал, не останови их на подступах, они бы в город въехали, а здесь гражданские ещё не эвакуировались и больница. Что бы было, ты об этом думал? Положил взвод немцев, потеряв два человека, это не цена, я тебе скажу. Каждый из нас готов к размену один на один, а ты истерику закатываешь. Как девчонка, а не командир народного ополчения.

В этот момент в палату забежала Марина, положила на край тумбочки полотенце с огромным куском льда внутри. Я молча взял и, шипя от боли, улёгся обратно, приложив к опухшему плечу, прикрыв глаза, чтобы подавить слёзы, выступившие на глазах.

Прошло минут пять, как за окном раздался шум моторов.

— Смотри. Не соврал Ворошиловский стрелок, действительно, трофейная техника едет, два гусеничных броневика, с пулемётами. А где же танк? — спросил красноармеец, лежавший у окна и смотревший на улицу.

— Водителя не нашлось, второй ходкой заберут, из местных возьмут кого и сгоняют второй раз, здесь недалеко, — уже спокойней ответил я, так как холод начал проникать в тело, остужая его и убирая боль.

— Прости меня за резкие слова, но и ты пойми, комсомолец, войны без потерь не бывает, а у тебя и не потери вовсе, считай, погрешность, и как командир, ты должен это понимать. Отправлять людей на смерть, зная, что они могут не вернуться, — это ноша всех командиров, тяжёлая, но кто-то должен её нести, и раз ты взялся за это, то не устраивай истерик. А сейчас успокойся и давай рассказывай всё по порядку, как было, а парни вон запишут в двух экземплярах, чтобы тебе в боевой журнал внести, пока всё помнишь, — уже спокойней произнёс лейтенант.

Делать было нечего, и я подробно, в деталях рассказал, как устроил засаду, ещё повторил, как утром напал на тот же отряд немцев. За это время, Акулине сделали операцию и перевели в палату, а на улице в это время происходило другое действие.

Валуева, пользуясь тем, что мой заместитель, набрала мужиков, умеющих обращаться с техникой, и отправились они на место боя, откуда вывезли всё, включая разбитые мотоциклы. Трофейную технику расставили в ряд, на длинный стол выложили трофейное оружие, поставив рядом охранников, а отдельно выложили трупы немецких солдат. Жители города собирались рядом, рассматривая всё это невиданное до сего дня. Обоих братьев положили на скамейки, а им уже делали гробы и скоро должны будут привезти. Рядом стояли друзья и родственники, знакомые, кто-то плакал, кто-то просто стоял с угрюмыми лицами.

Отдельно стояла толпа людей, разглядывающая оружие, трофейную технику и выложенных в ряд немецких солдат, а было их немало. На земле лежало 32 солдата вермахта, с которых уже сняли обувь, портупею и полностью обыскали, выложив все вещи отдельно для дальнейшего изучения и использования. Вот это вызвало живой интерес среди гражданских.