Глава 8

Подскочив к Фоме я тут же оторвал рукав его тулупа и увидел что рана сильно воспалена, хотя с момента получения ранения не прошло и минуты. У амбала был сильный жар, в добавок ко всему он начал бредить.

— Катюха, на стол накрывай… Семёныч пришел… Будем дочку обмывать… — Сбивчиво проговорил Фома.

— Чего с ним? — Встревоженно спросил Тарас.

— А я почём знаю? Закидывай его мне на спину, а сам смотри в оба, чтобы больше никакая пакость из сугроба на нас не набросилась. — Рыкнул я. — И череп медвежий прихвати. Нужно эту чёрную дрянь Пелагее показать.

Тарас молниеносно выполнил приказ. Огромная туша Фомы обрушилась на мои плечи, но с помощью живы влитой в тело я мог не только идти, но и бежать. Сам же Тарас схватил медвежий череп и побежал следом за мной.

Где-то вдали догорал маяк разбрасывая заразу по округе. Над лесом висела тяжёлая пелена дыма, заставляя меня думать о том что мирная жизнь подошла к концу. Впрочем была ли она хоть когда-то мирной? Сплошные преодоления с момента моего возрождения.

До Яриловки мы добрались спустя час. Сперва отнесли Фому к Савелию, а после рванули к ведьме. Пелагея стояла на крыльце, явно ждала нас. Серые глаза скользнули по обломку черепа и остановились на камешке лежащем внутри него. Ведьма побледнела и затаила дыхание.

— Занеси в сени, — произнесла Пелагея хриплым голосом, и пальцы её на посохе побелели от хватки. — На пол не ставь. Держи на весу, пока я не скажу.

Я вошёл в сени, а Тарас остался на крыльце. Пелагея последовала за мной, бормоча что-то себе под нос и шаря по карманам плаща. Достала глиняную плошку, поставила её на край скамьи и ткнула посохом в мою сторону.

— Сюда клади. В плошку, и сразу отойди.

Я наклонил череп, и камешек скатился в плошку с тихим стуком. Глина под ним мгновенно потемнела, по стенкам побежали тонкие чёрные трещины, а от камня потянуло тяжёлым мертвецким холодом.

Пелагея наклонилась над плошкой и долго смотрела на камешек, не касаясь его и не произнося ни слова. Потом выпрямилась и повернулась ко мне:

— Где ты его нашёл?

— В лесу на нас напал дохлый медведь. Точно такой же как та псина. Мы его прибили и спалили, а в черепе нашел камешек.

— Это некротическое ядро, — наконец произнесла Пелагея и выпрямилась, опёршись на посох. — Концентрат тёмной живы, спрессованный до состояния камня. Служитель Чернобога вложил в него не просто волю, а часть собственной сущности. Через такое ядро можно поднять не только медведя, но и человека…

— Нам ещё нашествия живых мертвецов не хватало… — Вздохнул я и потёр виски.

— Ты уловил суть. Зверья в лесу раз, два и обчёлся. А если по погостам пройтись, то можно множество покойников найти. Свежих, ещё не разложившихся. А они могут и оружие держать, и говорить, и через частокол перелезть ежели прикажут. А знаешь что хуже всего?

— Удиви меня. — Произнёс я скептическим тоном и сложил руки на груди.

— Хуже всего то что маяки притягивают к себе остаточную тёмную живу и направляют её в землю. А тёмная жива в земле делает с мертвечиной ровно то, что чистая жива делает с живым деревом. Питает и пробуждает.

— Погоди. Ты хочешь сказать, что маяки воскрешают мертвецов? — я уставился на Пелагею, надеясь что неправильно понял её.

— Не воскрешают, а поднимают. Это разные вещи, — поправила Пелагея. — Воскрешение подразумевает возвращение души, а тут ничего подобного не происходит. Тёмная жива заполняет мёртвое тело и просто заставляет его двигаться. Ни разума, ни воли, просто мешок с костями и гнилью, который нападает на ближайшее живое существо. Восстанет всё что не успело истлеть окончательно. Дохлый кабан, волк, а если совсем не повезёт, то и человек. А разбойнички по лесам много честного люда упокоили.

Я прислонился к дверному косяку и потёр виски. Голова гудела от усталости, спина ныла от перенапряжения.

— Эх… Жаль что сейчас зима, — процедил я сквозь зубы. — Летом бы слизни эту мертвечину быстро сожрали и проблема решилась бы сама собой. Видать придётся справляться собственными силами…

— Что-то уже придумал? — Спросила с прищуром ведьма.

— Пока что нет. Хотя есть у меня одна мыслишка как разобраться разом со всеми маяками…

Пелагея буркнуть что-то ответить, но не успела, потому что позади меня раздался глухой стук и я обернулся. На пороге стоял Савелий:

— Ярый, там это… Фоме совсем худо. Помрёт походу… — Задыхаясь выпалил он.

— Протухший медведь его полоснул? — Спросила Пелагея, хотя уже знала ответ. Савелий кивнул. — С дороги! А то и правда подохнет.

Ведьма рыкнула, оттолкнула Савелия и побежала в сторону лечебницы. Я рванул следом за ней. Пелагея бежала так шустро, что я еле поспевал за этой сухощавой старушкой. Оказавшись у дома Савелия, она ударила дверь с ноги и влетела внутрь. Позеленевший Фома от грохота вскочил с лавки и тут же попал в лапы ведьмы. Пелагея ухватила его за раненое плечо и с силой усадила обратно.

— Угомонись, окаянный! — рявкнула она и стала разматывать окровавленную повязку наложенную Савелием.

Повязка сползла, обнажив рваную рану от ключицы до лопатки. А ещё по руке Фомы, от краёв раны к локтю и дальше к кисти, расползалась синюшная сетка. Тонкие тёмно-фиолетовые линии ветвились под кожей и пульсировали в такт сердцебиению, а вокруг каждой линии кожа вздулась и приобрела нездоровый желтоватый оттенок. Пелагея провела пальцем вдоль одной из линий, не касаясь кожи, и тяжело вздохнула.

— Ну всё Фома, заказывай себе деревянный ящик. Скоро переезжать будешь.

— Ты чё несёшь старая⁈ Я что подохну? От этого? От сраной царапины⁈ — Забасил было Фома, но его голос быстро ослаб, а сам он едва не потерял сознание.

— А ты как хотел? Трупный яд в кровь попал, да ещё и на обратной живе замешанный.

— Можно его как-то спасти? — я посмотрел на Пелагею, заранее понимая что ответ мне не понравится.

— Можно попробовать. Руку отнять, — коротко бросила ведьма. — По плечо. Тогда будет шанс что громила выживет.

— Большой шанс? — Траурным тоном спросил Фома.

— Один к сотне. Или один к тысяче. Мне почём знать? Но если руку не отнять, так и так подохнешь. — Буркнула Пелагея.

Мутная поволока в глазах Фомы на мгновение сменилась злобой, и он процедил сквозь зубы:

— Лучше сдохну.

— Дело твоё. — равнодушно бросила Пелагея. — Через час жар станет нестерпимым, а ещё через час ты перестанешь узнавать людей. Даже жену со своими ребятишками не узнаешь. Ну а ближе к вечеру твоё сердце остановится, тёмная жива поднимет твою бренную плоть и ты отправишься убивать всех подряд, в том числе своих же деток. Славная перспектива, не находишь?

Фома нервно сглотнул, стиснул челюсти и кивнул.

— Делай что должно стауха.

— Всё, выметайся, Ярый. И приготовь сани. Отвезём его в мастерскую. Рядом с дубком он быстрее оправится. — Махнула рукой Пелагея.

— Может просто отвезём его в мастерскую без ампутации?

— А ты готов к тому что путник сбрендит и начнёт убивать всех направо и налево? Шанс спасти его без ампутации если и есть, то крайне мал. А вот вероятность того что он поубивает всех к чёртовой матери, фактически гарантирована.

— Нечего тут думать. Отнимай руку пока я не передумал. — Рыкнул Фома и попытался беззаботно улыбнуться, но у него это плохо вышло.

Я вышел на улицу и через минуту услышал нечеловеческий крик Фомы. Пока мы готовили сани, он орал добрых полчаса без остановки, а после резко затих. Наступила звенящая тишина в которой я слышал собственное дыхание и биение сердца. Дверь лечебницы отворилась и на порог вышла Пелагея залитая кровью с ног до головы.

— Готово. Можете забирать болезного. — Выдохнула она и покачнулась. — Думала подохнет. Кровь струёй хлестала. Пришлось живой останавливать.

Я вошел внутрь лечебницы и увидел Фому. Он лежал на лавки без сознания. Белый как мел, покрытый липким потом и без руки… Его лицо будто постарело лет на двадцать. Был здоровенный мужик, а превратился в старика который в любой момент может отдать богу душу. Пелагея вошла следом за мной и я неглядя бросил:

— Едешь с нами. Будешь присматривать за Фомой.

— Ясное дело. Без ведьмы вы же ни на что не способны. Болваны. — проворчала ведьма и застегнула плащ.

— Спасибо за трогательную заботу, того и гляди поверю что ты обычная сварливая старуха. — ответил я колкостью на колкость.

Подойдя к лавке я аккуратно поднял Фому на руки и крякнул от натуги. Пускай амбал и выглядели болезным, но веса в нём попрежнему оставалось добрых полторы сотни килограммов.

С трудом дотащил Фому до саней, уложил его в них и накрыл овчиной. Кобыла учуяв остатки гнили занервничала. Стала перебирать копытами и косила глазом, в поисках источника запах мертвечины. Пелагея забралась на передок, устроив посох между колен, и посмотрела на меня.

— Ну чего застыл? Гони давай, пока этот лоб не подох.

Вздохнув я уселся на сани и хлестнул кобылу вожжами. Сани тут же тронулись, скрипя полозьями по утоптанному снегу. Створки ворот разъехались перед нами, стражники на вышке проводили нас настороженными взглядами, и через минуту Яриловка осталась позади. Я гнал кобылу рысью, лавируя между колеями и ухабами, а сани подскакивали на кочках, от чего Фома глухо стонал от каждого удара.

Пелагея бормотала что-то неразборчивое себе под нос, а её глаза светились зеленоватым. Видать хлопочет над Фомой не давая тому помереть.

— Быстрее гони, — процедила Пелагея. — Я его долго не удержу.

Я хлестнул кобылу по спине возжами и лошадь рванула с такой прытью, что сани занесло на повороте. Деревья мелькали по сторонам тёмными столбами, ветви хлестали по лицу, а морозный воздух обжигал горло при каждом вдохе.

— Ярый… — голос Фомы был слабым и едва слышным. — Если я… того… ты присмотри за моими. За Марфой и детьми.

— Заткнись и лежи, — отрезал я. — Подыхать он собрался, идиот чёртов. А с кем я буду по утрам драться?

Фома с трудом выдавил из себя улыбку и снова обмяк потеряв сознание.

Лес стал гуще, дорога сузилась и превратилась в тропу, петляющую между вековыми соснами. Кобыла перешла на шаг, тяжело дыша и роняя клочья пены с морды.

А потом я почувствовал дубок, его тёплую пульсацию живы, идущую из-под земли. От корневой сети, связывающей священную рощу с маленьким узлом у входа в мастерскую. Пульсация усиливалась с каждым шагом, и когда из-за деревьев показался частокол мастерской, тепло от живы уже разливалось по всему телу, согревая промёрзшие мышцы.

Караульный на вышке узнал меня и отворил ворота. Я загнал сани во двор, спрыгнул на землю и выволок из саней Фому, тут же потащив его в мастерскую.

Уложил Фому на морозе, прямо под стволом дубка, прислонив спиной к коре. Громила застонал и открыл мутные лихорадочные глаза, а по лбу его ручьями тёк пот.

— Горит… Всё горит…— просипел Фома, а его глаза закатились.

Пелагея подошла к дубку и положила ладонь на ствол. Закрыла глаза и простояла так секунд десять, после чего открыла их и кивнула.

— Ну всё, дубок должен подлатать этого детину.

— Надо его овчиной укрыть чтобы не околел. — Сказал я и направился к саням.

— Не вздумай! Ты не слышал что он сказал? Фоме сейчас так жарко, что если укроешь его, то и правда выгорит к чёртовой матери. На морозе ему самое оно. В мастерскую занесём как стемнеет. А пока пущай тут лежит, в себя приходит.

Я настороженно посмотрел на Пелагею, так как её способ исцелять людей вызывал опасения. Впрочем, поблизости нет ни одного хирурга, поэтому приходится доверять таким вот целителям самоучкам, которые клятву гиппопотаму точно не давали.

Я сел на землю рядом с Фомой и привалился спиной к стволу дубка с другой стороны. Тепло от коры проникло через тулуп и разлилось по позвоночнику, заполняя узлы живой и отгоняя усталость. Вот только усталость тела ушла, а тревога осталась. Она сидела где-то под рёбрами и грызла изнутри, не давая расслабиться.

Фома дышал тяжело, по его телу прокатывалась крупная дрожь, а повязка на культе пропиталась кровью. Я закрыл глаза и мысленно потянулся к дубку. Энергетический силуэт деревца вспыхнул перед внутренним зрением. Сквозь корневую сеть я чувствовал далёкий отклик материнских дубов священной рощи. Роща питала дубок и дубок питал всё живое вокруг, в том числе и Фому.

Там, где кора дубка касалась спины Фомы, потоки живы устремлялись в тело громилы, просачиваясь через кожу и мышцы. Занятно, но я видел что именно делает жива. Как она течёт по каналам очищая их. Как обволакивает мышцы и внутренние органы стабилизируя их работу. Уверен если очень постараюсь, то я смогу повторить то же самое что делает дубок. Правда в критической ситуации лучше довериться роще, у неё выйдет явно лучше. Я же могу потренироваться не на столь плачевных больных.

Мороз крепчал с каждой минутой. Борода Фомы покрылась инеем, а дыхание его успокоилось. Начало темнеть. Мы перенесли амбала в землянку, где заранее истопили печь. Батраки неторопливо побрели обратно в Яриловку, а мы с Пелагеей расположились на лавках и постарались уснуть. Правда ничего не вышло.

Фома бредил, бормотал что-то бессвязное, звал Марфу, ругался на кого-то и пару раз замахнулся уцелевшей рукой, попав кулаком в стену землянки. Пелагея подошла к Фоме, размотала повязку, долго разглядывала рультю, щупая кожу вокруг раны и удовлетворённо кивнула.

— Жить будет.

Фома открыл глаза, и мутная поволока в них начала рассеиваться.

— Я всё ещё жив? — прохрипел Фома увидел культю и снова отключился.

Пелагея фыркнула и привалилась к стене землянки, бросив через плечо:

— Ага, жив. По крайней мере ещё не подох. Посмотрим дотянешь ли до утра. — Она посмотрела на меня и добавила. — Ярый, дуй обратно в Яриловку, Злата поди испереживалась, а за этим я присмотрю.

— А если он помрёт и обратится нежитью? Справишься с ним сама? — Спросил я переживая за старуху.

— Если подыхать начнёт, я сама его прибью. Не успеет обратиться. — Равнодушно ответила она и громко засопела.

Я поднялся с лавки и побрёл к перевези где скучала моя лошадка. Ну хорошо, не моя лошадка. Лошадь Григория. Но мы с ним почти родственники, пусть и не кровные. Так что чисто технически лошадь и моя тоже. Да, вот такой вот странный коммунизм в средних веках.

Кобыла отдохнула за ночь, напилась из колодца и выглядела бодрее чем я. Я забрался на передок, хлестнул вожжами и погнал обратно в Яриловку.

Всю обратную дорогу я думал о волхве Чернобога, который методично обкладывает мою деревню ловушками. О мертвецах, которые могут подняться из промёрзшей земли в любой момент. О Фоме потерявшем руку. О Злате ждущей меня дома. О двух сотнях человек доверивших мне свои жизни. Все они верят в меня. А вот я не уверен что смогу их защитить.

Яриловка показалась из-за деревьев вместе с рассветом. Дымки из труб поднимались вертикально в неподвижном морозном воздухе, на вышках маячили силуэты стражников. У ворот я заметил Тараса, который расхаживал вдоль частокола с тремя мужиками и объяснял им что-то, указывая на подступы к деревне.

Охотник не терял времени. Пока я возил Фому в мастерскую, Тарас уже начал перетасовывать людей и укреплять оборону. За это я ценил его больше всех остальных, ведь Тарасу не нужно повторять дважды. Достаточно сказать один раз, и к моменту когда ты вернёшься, работа будет сделана.

Ворота распахнулись, сани вкатились во двор, и я спрыгнул на землю ощущая в ногах свинцовую тяжесть. Тарас подошёл ко мне и молча протянул флягу с горячим отваром. Я отхлебнул и обжёг язык, ведь внутри был кипяток.

— Как Фома? — Спросил Тарас.

— Фома отныне известен как Однорукий… — Печально сообщил я.

— Твою мать… Пришлось отнять руку?

— По самое плечо. — Подтвердил я. — Капканы расставил?

— Двадцать штук по восточному и западному периметру. Ещё десять заказал у кузнеца, будут готовы к завтрашнему вечеру. Пока тебя не было, я пробежался по лесу и осмотрел место возгорания. Маяк спалили. И что хуже всего, в радиусе пятидесяти метров все деревья умерли.

— Дай-ка угадаю. И из умерших деревьев сочится чёрная слизь?

— Всё так. — Кивнул Тарас.

— Превосходно. — Вздохнул я. — Значит нужно готовиться к зомбиапокалипсису.

— Чего? — Нахмурился Тарас.

— Говорю мертвечина полезет со всех сторон если мы срочно что-то не придумаем. Собери людей, завтра будем прочёсывать лес в поисках не разложившихся трупов, а вместе с этим будем избавляться от всех маяков какие найдём. Уничтожим столько, сколько получится, а дальше будь что будет.

— Я бы сказал что план паршивый, но ничего лучше предложить не смогу. — Констатировал факт Тарас и мы попрощались.

Усталый и разбитый я пошел домой и знаете? Как-то мне резко полегчало. Будто из реальности пропитанной скорбью, гневом и ненавистью, я сумел упорхнуть в мир грёз где есть только я и Злата. Она ждала меня на крыльце. Закуталась в тулуп и пуховый платок сидя на верхней ступеньке. Щёки красные, глаза тоже. Увидев меня, Злата вскочила и бросилась навстречу, обхватив руками за шею и прижавшись крепко-крепко.

— Живой, — выдохнула она целуя меня в губы и щёки.

В этот момент я понял одно. Определённо стоило сорваться с крыши особняка и переродиться в этом мире. Хотя бы для того чтобы наконец встретить девушку которая любит и ждёт.