Глава 21

Ариша

Я не была готова к тому, что материнство дастся мне так трудно. Может, если бы я была в форме, мне было бы как-то легче справляться, но… Перелом ноги не добавлял мне подвижности. А последствия операции – сил. Где-то через месяц после Машкиной выписки я больше походила на зомби, чем на женщину. Я забыла, когда в последний раз нормально спала, когда ела и когда принимала душ, не спеша поскорей из него выйти. Нет, мне, конечно, помогали тётя Надя и дядя Костя, Надежда Семеновна, которая приезжала к нам не меньше трех раз в неделю, и, конечно, Миша, но… Я старалась не злоупотреблять их добротой. И в какой-то момент загнала себя так, что когда Машка в очередной раз устроила мне истерику, я уткнулась в ее сладко пахнущую головку носом и заревела едва ли не горше ее.

Мне было так жаль себя. Так жаль! Почему мне все в этой жизни давалось с таким трудом? Может быть, я какая-то неправильная? А вдруг я плохая мать? Я так старалась наладить грудное вскармливание, но вес Маша набирала слабо. Да и в общем развитии отставала от сверстников, несмотря на все мои старания. Не потому ли, что все силы у нее уходили на крик? Я не знала. Но отчаянно старалась быть для нее самой лучшей мамой на свете. Я делала все по науке – проветривала по часам, поддерживала температурный режим и режим влажности в нашей комнате. Убиралась по нескольку раз на день. Ну и, конечно, выкладывала Машку на живот, делала с ней положенную гимнастику. В общем, все то, что положено было делать.

А еще врачебные осмотры … Ведь каждый из них становился для меня жутким стрессом. Я так боялась, что со временем проявят себя какие-нибудь патологии развития. Глухота или проблемы со зрением. Все те неблагоприятные последствия, с которыми часто сталкиваются недоношенные малыши. А уж как я вслушивалась в ее дыхание… Я ведь поэтому и не спала. Даже в те редкие моменты, когда Машка замолкала. Боялась, что она перестанет дышать, а я не услышу. Вот я и сидела стражем у ее кроватки. А чтобы не уснуть – перебирала старые записи своей так и не доведенной до ума диссертации.

- Ариша, тебе нужно больше отдыхать, - в который раз повторила тётя Надя в один из ясных осенних дней.

- Я в порядке.

- Какой там! На тебя уже смотреть больно. Клянусь, я не знаю, что делать! Думаю Мишеньке на тебя пожаловаться.

- А ему зачем? – удивилась я.

- Затем, что ты ему неравнодушна. Может, он сумеет тебя убедить поберечь себя. Кулаком по столу стукнет.

- Он здесь никто, чтобы по столу стучать.

- Как это никто? Как это никто, Ариша? Ну, что ты такое говоришь?

Я уставилась на сложенные в замок руки. И правда. Говорила я что-то не то. Как самодурка какая-то.

- Вы правы. Я просто очень за Машку переживаю.

- А он? Он не переживает, думаешь? Просто поговори с ним.

- Да о чем, тёть Надь?

- О том, что чувствуешь. О том, как справляешься. Перестань корчить из себя героя.

- Ну, не знаю, - вздохнула я, потому что больше всего мне действительно хотелось снять свою притягивающую к земле броню и вручить копье кому-то другому.

- Он когда тебе велел приехать снять аппарат?

- Сегодня, – промямлила я. – К пяти. У него как раз смена закончится.

- Ну, может, чего и выйдет из этой встречи. Не все ж тебе от него прятаться.

- От кого это я прячусь?

- А то ты не знаешь… - покачала головой тётя Надя и отвернулась к плите. А я отвела взгляд и уставилась на прикорнувшую в люльке дочь.

Вообще-то я ни от кого не пряталась. Просто не хотела, чтобы Миша меня видел такой. Измученной, в детской отрыжке и с нечёсаными волосами. Я каждый раз пыталась принарядиться к его приходу, и каждый раз он заставал меня врасплох. Казалось бы, мне должно было быть все равно, как я выгляжу в его глазах, тем более в том состоянии, что я находилась, но все равно как раз и не было. И то, что он видел меня в таком непотребном виде, лишь сильней выбивало меня из равновесия. Я восхищалась теми мамочками, которые умудрялись заботиться о ребенке и выглядеть хорошо. Но всерьез полагала, что они продали душу дьяволу. Никак иначе я не могла объяснить эту их суперспособность. Сама я выглядела как жертва дорожной аварии. А впрочем, я ей и была. Меня по этому поводу даже в полицию вызывали. Давать показания. Об этом каким-то чудом узнал Орлов и увязался за мной…

Иногда, глядя на него, я думала, что он из той породы людей, которым проще что-то сделать, чем сказать. Наверное, потому что поступки всегда доказывали, что слова ничего не значат. Этим он меня восхищал. И стеснял, конечно. Я чувствовала себя одним большим ходячим несчастьем, внесшим хаос в его привычную размеренную жизнь. Орлов привез меня в отделение, дождался, когда следователь со мной закончит, и отвез обратно к дому. Когда он заглушил мотор, играющая в салоне музыка выключилась, погружая нас в неуютную звенящую тишину. Я так много ему хотела сказать… Но не знала, с чего начать. Он сам прервал неловкое молчание, повисшее в салоне:

- Я заскочу на секундочку, Машку поцеловать. А то у меня дежурство. Уже опаздываю.

- Да… - промямлила я, - конечно.

- На выходных, скорее всего, увидеться не получится. У меня дела срочные… - он отвел взгляд. - А ты ко мне в понедельник на прием. Помнишь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ - Наконец-то я от них избавлюсь, - я потрогала железки на ноге и неловко выбралась из салона, не дожидаясь, пока Миша выйдет, чтобы мне помочь. Почему-то чем дальше, тем хуже я себя чувствовала от его заботы. Заботы, которой я совершенно не заслужила, оттолкнув его от себя. Любой другой мужчина на его месте уже послал бы меня с моими проблемами к черту, а этот… был слишком ответственным. И эта ответственность - она была родом из его детства. Желая произвести на меня впечатление, Лидия Сергеевна как только не расписывала мне сыночка, называя его только так. И о том, как он на трех работах вкалывал, чтобы братьев прокормить, и как им отцом стал в самом юном возрасте, и как поделки Тёмы они продавали под видом работ детей-инвалидов. Тут Лидия Сергеевна отчего-то смутилась, а я, напротив, хохотала до слез. Так что даже Машка открыла глазенки и внимательно на меня уставилась.

- Что смотришь? Это бабуля про папу рассказывает. Вон, какой он у тебя находчивый был. И есть… Наверное.

- Находчивый. И хороший. Может, ты бы, Ариш, дала ему шанс?

И что тут скажешь? Что я сама все чаще задаюсь этим вопросом? Вот только он ничего мне больше не предлагал. Если до выписки Орлов каждый день пытался меня склонить к тому, чтобы съехаться, то после – ни разу. Его как будто отрубило. То мое замечание об имени… А ведь он меня неправильно понял. Совсем... Если бы я хоть на мгновение могла допустить, что у него ко мне есть какие-то чувства, я бы подумала, будто он ревнует.

- Я Машеньку покормлю и буду собираться в больницу, – сказала я тёте Наде, возвращаясь в реальность.

- Костик тебя отвезет. А за Машеньку не переживай. Я ее на прогулку вынесу. Будем ловить последние солнечные деньки.

- Только потеплей ее одевайте. Я приготовлю комбинезончик.

А денек и впрямь был чудо как хорош! Конец октября, но тепло-о-о. День катился к вечеру, но солнце кутало мои плечи одеялом и припекало в спину. Я шла, обалдевшая от быта и сидения дома, и как будто заново видела высотки, людей, разукрашенные осенью деревья. Я, как в детстве, загребала ногами палые листья, так что они, взлетая вверх, забивались в железки, до сих пор сковывающие мою ногу.

- Может, тебе не нужно так скакать? – улыбнулся дядя Костя.

- Уже можно. Настроение хорошее.

- Ну-ну…

В родном отделении пахло знакомо. Я поздоровалась с постовой медсестрой, отчиталась о своем самочувствии и под ее любопытным взглядом потопала прямиком к кабинету Орлова. Дверь была приоткрыта. И как раз на фоне проема – он. А у него за спиной какая-то женщина. Узнать я ее не узнала, но по форме одежды поняла – кто-то из наших.

- А давай как тогда, Мишка? Ты и я… помнишь, как хорошо было?

- Хорошо, – согласился Орлов. – Только как же твой Николаша?

- К черту его! Мы расстались.

- А я тебя предупреждал.

- О чем это?

- О том, что у вас ничего общего, Лёлька.

- В свою защиту скажу, было нечто, что очень сильно нас объединяло.

- Неужели?

- Угу. Сам подумай. Я – врач-проктолог. Он – налоговый консультант. Плачущие мужики – наша специализация.

Орлов откинул голову и засмеялся. И меня его тихий раскатистый смех будто по башке ударил.

- Извините, если помешала…

Смех оборвался. Миша встал. Озабоченно свел брови и шагнул мне навстречу.

- Ой, нет-нет. Это я засиделась! Пойду я, Мишенька… Точней, Михал Ильич, - вклинилась женщина. Сейчас я видела, что она намного старше, чем мне показалось сначала. Ну, хоть в чем-то я перед ней выигрывала. «Так… Стоп. А ты когда вообще ввязалась в соревнования?!» – раздался в голове чей-то строгий голос.

- Угу. Давай… те.

Это он вроде как замаскировался? Давай те… Как если бы я могла не заметить его заминки, которая наверняка неспроста возникла и предназначалась лишь мне. Чего он этим добивался? Хотел указать мне на место? Не угадал. Мне до этого дела нет. Я сама решила, что мы будем двигаться по жизни порознь, и всякие чувства из наших отношений вырезала раз и навсегда.

Так почему горчило во рту? И в груди ныло что-то… Словно я вновь позволила взять над собой верх и попала в зависимость от мужчины. Будто я вдруг решила, что он будет рядом всегда, что бы я ни делала и чего бы я ни говорила, сохраняя видимость дистанции.

Знаете, в чем проблема всех людей? В том, что мы часто говорим довольно толковые здравые вещи. А поступать продолжаем, как последние идиоты.

- Пробок не было. Так что я приехала раньше. Надеюсь, я не сильно вам помешала, – сделала покер-фейс.

- Да нет. Мы обсудили то, что хотели. Лёлька – моя одногруппница. Её отец здесь у меня. Так что…

- Ты не обязан передо мной отчитываться.

Орлов сузил глаза:

- А я и не отчитываюсь.

- В перевязочной все готово? Я Машку на тётю Надю оставила, боюсь, как бы она не устроила ей концерт.

- Тогда пойдем. Ты все еще против общего наркоза?

- Угу.

- Местный – что мертвому припарка в этом случае.

- Я тоже врач. Помнишь? Я в курсе, как это происходит.

- Как знаешь, - еще больше помрачнел Орлов.

Вместе мы вошли в смотровую, где и впрямь уже все было приготовлено. Я провела пальцами по контейнеру из нержавейки. Коснулась инструмента…

- Господи, как я тоскую по этому, - вырвалось само собой.

- Придется потосковать еще как минимум полтора года, – не отвлекаясь от работы, пробормотал Орлов. Потрогал кожу вокруг спицы, проверяя чувствительность.

- Полтора года? Почему полтора?

- Все в порядке?

- Да вроде бы. Так почему полтора?

- Согни ногу… Подвигай стопой! Не болит? Сейчас я начну откручивать гайки… А, ты ж все и без меня знаешь.

Наверное, я опять его как-то задела, вспомнив о том, что я тоже врач. Я невольно напряглась, хоть и знала, что процесс откручивания гаек не будет болезненным. Сначала отвела взгляд, чтобы этого не видеть, но так долго просидеть не смогла. Профдеформация, мне нужно было все контролировать. Вот я и смотрела. Как его красивые руки уверенно и так… удивительно ласково обращаются с моей ногой. Зря я волновалась. Все у него было в порядке. И с руками, по-настоящему золотыми, и с головой, и с сердцем. Не будь я такой непроходимой дурой, ни за что не стала бы его отталкивать. Но мне, выросшей с холодными бесчувственными родителями, так сильно хотелось любви, что я просто не могла поступить иначе. А теперь, наверное, поздно.

- Ай! – поморщилась я.

- Сильно больно?

Орлов растер большими пальцами кожу вокруг ранки, а потом вообще наклонился и подул. И я замерла. Заледенела. И по этому льду рябью – мурашки. А подо льдом – вулкан. Легкие зашлись в коллапсе.

- Ариша, тебе плохо?

Я облизала губы и покачала головой. Орлов впился в меня взглядом. Отложил гаечный ключ и той самой рукой, хранящей прохладу металла, обхватил мою шею. Придвинулся сам и поцеловал. Сначала только губами. А потом - всем телом впечатавшись в мою грудь – губы, шею, за ухом. Жадно. Неистово. В то время как его руки скользили по мне, лишали остатков воздуха.