Глава 49. Законная добыча

Гаврюша не очень-то хотел отрываться от винограда, но знал, что за Буней, если что, не заржавеет и каверзу устроить, так что дешевле выслушать. – Гаврила, а ты понял, что у тебя человека забирают?– коварно уточнила Буня. – Бро?– Гаврила покосился на «бро», обреченно выслушивающего матушкины вопли. – Бро-бро… Вот это его мать,– Буня кивнула на Людмилу,– И она хочет вернуть его туда, где он раньше жил! А тебя брать не хочет! Ты ей почему-то не понравился! Гаврила чуть виноградом не подавился. Как это? Кууууудааа! Он не согласный! Ему с бро нравилось! Он за все последние годы первый раз такого бро нашел! А его забирать? Он, Гаврила против! Какаду гневно поднял хохол и топнул лапой. – Да… Только вот кусать её нельзяяяя!– протянула Буня.– Сам подумай, это ж его мать! Он её первую увидел, когда вылупился! Для попугаев вообще и для какаду в частности первый, кого они видят, когда разбивают скорлупу яйца является очень важным существом! Птица начинает себя олицетворять с тем, кого первого увидела птенчиком. Вот у Гаврилы первым увиденным был его любимый бородатый и широкоплечий «мать» по имени Влад. Влад его грел и кормил, учил и гладил… Неее, он бы нипочём не позволил кому-то выдрать Владу бороду и загадить голову! Он бы бился как орёл! Правда, Влад никогда ни на кого так и не кричал… – Гавриилааа! Не замирай! А то сразу на чучело смахиваешь!– Буня с истинно кошачьей бесцеремонностью влезла в размышления. – Чего тебе надо-то?– возмутился Гаврила.– Бро не даст мне её покусать, то есть, цапнуть как следует! – И не надо. Мы её и сами покусаем, если что, да и цапнем тоже… Ты её заглуши. Вон она как вопит…– Буня даже с некоторым уважением покосилась на Людмилу.– Как коты в марте… Много котов… – То есть просто поорать?– уточнил воспрявший Гаврила.– Да это я запросто! Он утвердился на винограде, распахнул крылья и заорал во всю глотку! За секунду до этого кошки ринулись из кухни, словно летучий тополиный пух. Они-то знали, что бывает, когда Гаврила «просто орёт». Кто не слыхал воплей очень разгневанного какаду сходу и не поймёт, на что это похоже… Это ж чистый Шекспир! Хрип полузадушенной Дездемоны, усиленный раз в пятьдесят-шестьдесят, вперемешку со стонами Отелло и гиеновым хохотом Яго… Приглушенные стенания всех членов семей Монтекки и Капуллетти в финале на заднем плане и плач Офелии на бэках… Если всё это в полную громкость услышать в непосредственной близости от собственного организма, получается незабываемо! Вряд ли кто-то когда-то перебивал Людмилу Петровну таким образом! Она икнула, взвизгнула, поперхнулась этим визгом, впрочем, все это было полностью поглощено мощными звуковыми волнами, летящими от Гаврилы. Игорёк только и успел подхватить Янку, разжавшую от неожиданности коготки, которую чуть не вынесло в коридор. – Каррррыык!!! Брррроо!– в воплях Гаврилы пробивалось нечто вполне членораздельное и осознанное. Типа, не боись, брат! Кому каррык, а кому и ничё, пробьемся! Игорева матушка, обнаружившая себя почему-то на кухонном подоконнике, после первого потрясения сумела сообразить, что это никого не убивают, это просто птица. Сообразить-то сумела, а вот слово вставить ей никто не дал! Нет, она, конечно, попыталась. – Игорь! За…вь его за……мо…ть! Иг… … м. я слы…шь? Игорёк отлично понимал, что матушка жаждет, чтобы он заткнул Гаврилу и уточняет, слышит ли он её! Но в некоторые моменты времени очень разумно притвориться, что ты ничего не слышишь и абсолютно ничего не понимаешь! Людмила пыталась что-то сказать. Ну, ладно, ладно, если честно, она очень много чего пыталась сказать, но ничего у неё не вышло! Гаврила запросто даже Монсеррат Кабалье в дуэте с Фредди Меркьюри переорал бы. Что ему какая-то визгливая тётенька средних способностей… Людмила ни разу не попадала в столь дурацкую ситуацию! Она-то требовала, чтобы сын немедленно возвращался домой, чтобы бросал свои глупости, чтобы свернул шею этой паршивой птице! Потом перешла к угрозам, вещая в полный голос: – Я не буду тебе помогать! Запомни! Ты мать променял на какую-то чужую тётку и помойных кошек! Ни копейки не дам! Из квартиры выпишу! В грузчики пойдёшь! Под забором спать будешь! Только вот, всё это было абсолютно никому не слышно! Людмила схватила со спинки стула белоснежное вафельное полотенце и хлестнула им паршивую птицу. Гаврила расхохотался бы, если бы не был занят. Полотенце превратилось в полосы и клочки ткани быстрее, чем Людмила сообразила, что проклятый попугай выдрал тканевый край у неё из рук. Кто пробовал порвать такую ткань, сразу поймёт Людмилу, которая больше не стала ничем в Гаврилу швырять, а вместо этого заорала: – Ах, раз тааак! Ну, всё! Тогда… тогда… – она схватила принесенные пакеты с продуктами и кинулась к входной двери. – Приползёшь ещё ко мне! Вот я посмотрю… – дальнейшие её прогнозы и предположения утонули в новом залпе Гавриловых «Шекспировских» выкриков. Грохот захлопнувшейся двери совпал с краткой передышкой в Гавриловых ариях – он просто набирал воздух для следующего «залпа». – Гаврила, тихо!– Буня, страдавшая от крылатой шумовой гранаты в комнате, вовремя вывернулась из двери. – Враг повержен и свалил! – Чего? Уже улетела? А я только половину сказал, что собирался! Обидно!– расстроился Гаврила. – Да ладно! Ты её победил, прогнал, а ещё… ещё мы с добычей! Ты ж эти… персики любишь?– Буня насмешливо кивнула на пакеты, торопливо уволакиваемые Нори и Ромой в направлении дивана. – Нори с Ромой попотрошили немного её торбы… Гаврила воспрял, встряхнулся и разумно рассудив, что его виноград со стола никуда не денется, отправился вкушать законную добычу. Игорь запер дверь, вернулся в кухню и некоторое время сидел, пытаясь немного перевести дух и успокоить Янку. – Что ей от меня надо, а? Да, я всё понимаю, она мама, но нельзя же так! – бормотал он. В ушах шумели невольно выхваченные из-за Гавриловой шумовой завесы фразы. «Ничего сам не можешь», «пропадёшь», «бездельник», «на поводке водить надо», «зацапает какая-нибудь», «ещё пожалеешь и приползёшь». Правда, они уходили, уплывали, растворялись в негромком и успокаивающем звуке, монотонном и неповторяющемся, как шум дождя. – Дождь опять… Приятно как шумит. Только есть же ещё что-то… Янка, это ты поёшь? Ах, ты защитница моя! Сама испугалась, а меня утешаешь, – он гладил мягкую белую шерстку и слушал, слушал немудрящую кошачью песенку, чувствуя, что сердце, которое колотилось по ощущениям где-то в горле, успокаивается и устраивается на своём законном месте.