Глава 5 · Русский ронин

Гдовицкой меня удивил. Вот от кого не ожидал ничего подобного, так это от него. Это ж как должно было тряхнуть бедолагу, что он вдруг развернул оглобли на сто восемьдесят градусов?! А ведь именно так он и поступил, вызвав меня на эту встречу.

О том, как ему удалось меня отыскать, равно как и о причинах своего поступка, Владимир Александрович рассказал сам и без всякого давления, да я и так знал бо́льшую часть этой эпопеи от другого ее участника. Но все же еще раз удивился тому, какими извилистыми путями порой ходит мысль человеческая… и тому, как по-разному люди могут реагировать на происходящее даже не с ними, а всего лишь рядом.

То, что Владимиру Александровичу совсем не в радость происходящее с одним из отпрысков Громова, было понятно не только мне, но и прежнему Кириллу. И как и мой предшественник, я понимаю, что изменить отношение родни к мальчишке Гдовицкой был не в состоянии. Чуть облегчить жизнь, прикрыть в совсем уж убийственных ситуациях, научить чуть большему – да. Это он мог и делал, но что-то большее – увы. Хватило одного предупреждения старого урода, чтобы начальник его службы безопасности перестал пытаться донести всю пагубность творимого с Кириллом до его родственничков. И этот факт бросил еще один черный камень на весы мнения самого Гдовицкого относительно именитых бояр вообще и рода Громовых в частности. Надо ли удивляться, что мечта Рюриковичей о полном переводе бояр в разряд служилых нашла горячий отклик в сердце Владимира Александровича? Их правила и устои казались ему куда более вменяемыми, чем абсолютная власть над родовичами, составляющая основу обычаев именитых вотчинников.

Он был искренне рад, когда его ученик, придя в себя после очередного смертельного номера, вдруг вырвался из-под опеки сумасшедшего старика и обрел свободу. Интерес, проявленный к моей персоне клубом эфирников, Владимир Александрович тоже посчитал положительным моментом. Ну как же, мещанина ведь каждый обидеть может. А государь с его присными способен дать достаточную защиту от любых посягательств. И пребывал в такой уверенности до моей экскурсии в «белый куб». Вот тогда и этот камень веры дал трещину. Дальнейшие события и происшествия с моим участием, за которыми Гдовицкой имел возможность наблюдать сразу с двух точек, как начальник не самой слабой в Москве службы безопасности и как член клуба эфирников, ту трещину старательно увеличивали, а известие о моей «гибели», как ему казалось, окончательно подорвало доверие Гдовицкого к прежним кумирам.

Смешно, но действительный крах всех идеалов у Владимира Александровича произошел, когда Федор Георгиевич Громов все же заметил, что с его подчиненным творится какая-то фигня, и вызвал начальника СБ на откровенный разговор, во время которого выяснились причины терзаний Гдовицкого, а чуть позже, после разговора Громова со мной, Владимиру Александровичу был объявлен как сам факт моего отсутствия в списках безвозвратных потерь, так и действия-бездействия цесаревича, приведшие ситуацию к нынешнему ее виду.

Честно говоря, когда дядя Федор предупредил меня о своем внезапном желании просветить Гдовицкого в отношении истории с моим исчезновением, я был сильно удивлен и… настроен крайне отрицательно. Но надо отдать должное Громову, он сумел убедить меня в том, что Гдовицкой не побежит с этой информацией к эфирникам. Долго убеждал, правда, но у него получилось. Я поверил. И даже не столько потому, что дядя Федор бил себя пяткой в грудь и клятвенно обещал, что все будет путем, сколько потому, что помнил Владимира Александровича, пусть это и были по большей части воспоминания прежнего Кирилла. Но даже с удвоенным недоверием, коего хватало и у Росомахи и у Кирилла Громова, я не смог отыскать в памяти ни одного намека на то, что Гдовицкой хоть раз повел себя бесчестно. Даже слухов таких среди громовских людей не ходило. Зато свидетельств его честности и какой-то почти болезненной щепетильности в делах было хоть отбавляй.

В общем, я дал добро на рассказ, а когда посмотрел запись разговора, продолжившегося после нашей с дядей Федором беседы, увидел то, чего никак не ожидал. С Гдовицкого в тот момент можно было писать картину-аллегорию «Крушение идеалов». Я бы заподозрил его в мастерской актерской игре, если бы не тот шторм в эмоциях, что записал качественный фиксатор, установленный в кабинете главы рода Громовых. Да, он не предназначен для запечатления эмоций напрямую, но те тоже оставляют свой след в Эфире, иначе в мире просто не было бы эмпатов, и хороший фиксатор вполне может их засечь. Что и произошло. Эмоции Гдовицкого весьма ощутимо врезали мне по мозгам, я потом еще несколько часов головной болью мучился и жрать ничего не мог, словно после серьезного сотрясения мозга, все тут же выплескивал. Это был очень неприятный опыт.

Спустя еще пару дней дядя Федор вновь связался со мной и сообщил, что его подчиненный просит встречи. Я был удивлен:

– Зачем ему это?

– Хм, не могу быть полностью уверен, но… есть немаленькая вероятность того, что Гдовицкой хочет перед тобой извиниться, – как-то неопределенно высказался Федор Георгиевич.

– А это обязательно делать лично? – скривился я.

– Кирилл, я тебя прошу, уважь эту просьбу, – неожиданно усталым тоном произнес дядя Федор. – Ему действительно это очень нужно.

– Да зачем?!

– Он сломается, Кирилл, – вздохнул Громов. – Гдовицкой всегда был ведомым. Он великолепный специалист, служака, каких мало. Да, не обделен инициативой и умением управлять и направлять. Но для этого ему самому нужен тот, кто будет вести вперед. Тот, кто укажет цель. Твой… мой отец его разочаровал, как и все именитые скопом. Рюриковичи тоже показали себя… в общем, сам понимаешь. Владимира эта ситуация просто ломает. Выжигает, можно сказать.

– А я здесь при чем? – невольно скривившись, проворчал я.

– Мне очень хочется надеяться, что, получив твое прощение, он сможет справиться с собой, – медленно произнес дядя Федор.

– А если нет?

– Его прадед когда-то заключил ряд с ниппонским родом Кагеяма, служил им почти сорок лет и только в шестидесятых вернулся с семьей на родину. Он и правнука воспитал… соответственно, – развел руками Громов, и я опешил.

– Да ну… бред, – протянул я. – Он что, всерьез решил сделать сеппуку?

– Этот может, – кивнул дядя Федор.

– Ша-антаж! – Я ошеломленно покачал головой. Громова перекосило, словно он лимон сожрал. Целиком.

– Это не шантаж, Кирилл. Это только мое предположение, – произнес он. – Но я же хорошо знаю Владимира, так что, поверь, у меня есть все основания предполагать, что так и будет. Живот себе вспарывать он, может, и не станет, но выкинуть что-то самоубийственное вполне способен. Особенно учитывая, что не далее как сегодня утром я освободил его от клятвы.

– Жуть. Двадцать первый век на дворе, – схватившись за голову, промычал я. – А тут, понимаешь, самураи, ронины, харакири… сакуры только не хватает, повеситься не на чем. Брр…

– Так что, Кирилл? Встретишься с ним? – даже глазом не моргнув от моей реакции, спросил дядя Федор.

– Куда ж я денусь!

Вот так и получилось, что поздним осенним вечером, практически ночью, я оказался на берегу небольшой подмосковной речушки в компании с первым ронином земли русской. И не могу сказать, что это было приятное соседство. Разочарованием и черной безысходностью от него несло так, что я вынужден был признать факт: если ничего не сделать, этот человек умрет. Собственно, он уже и так почти труп.

Признаюсь честно, никогда не верил в то, что самураи действительно сами лишали себя жизни, потеряв сюзерена. Но вот в тот момент, когда я увидел Гдовицкого, больше похожего на тень, чем на сильного человека, каким он был еще год назад, почувствовав его эмоции… понял, что был не прав. Не в сюзеренах дело. Дело в служении. Для Гдовицкого служба была смыслом жизни, но те, кому он служил, не оправдали доверия своего вассала, не вписались в четкий кодекс его чести и тем самым обесчестили его самого. На самом деле это жутко – видеть такую веру в свои убеждения, жутко и… восхитительно. Страшное сочетание.

Мы проговорили с Владимиром Александровичем до самого утра. Точнее, говорил Гдовицкой, а я слушал. Он не просил прощения, как предполагал Громов, не пытался оправдаться или в чем-то убедить ни меня, ни себя. Владимир Александрович рассказывал о себе и своей жизни, о чем-то долго и красочно, о чем-то сухо и коротко… но исчерпывающе. Он словно читал собственное жизнеописание, а в эмоциях этого странного, ни на кого не похожего человека я чувствовал, как он переживает каждое воспоминание, словно проживает его заново. Я не перебивал его, не переспрашивал. Просто сидел рядом и слушал, запоминал…

К утру Владимир Александрович выдохся, и его хриплый голос утих. Гдовицкой поболтал опустевшей флягой, содержимым которой всю ночь смачивал горло, и, печально вздохнув, отбросил ее в сторону. После чего повернулся лицом к восходящему солнцу и застыл на месте.

Дядя Федор был не прав. Гдовицкой не сломался. Он просто решил, что его служение закончено. Люди, которым он доверил свою жизнь, силы и умения, не смогли по достоинству оценить доверенное. Но ведь это не вина клинка, что ему достался косорукий хозяин, правда? Да, Владимир Александрович не клинок, у него есть своя воля. Только думается мне, что, будь такая воля у того меча, он бы тоже предпочел треснуться со всей дури о ближайший камень, так чтоб сразу в осколки! Собственно, за этим, как выяснилось, Гдовицкой и явился.

Долг чести. Владимир Александрович почему-то посчитал, что во всех моих бедах есть немалая доля его вины, и он решил ее избыть. Избыть так, как сам считал правильным. От такого завихрения в мозгах ниппонутого эфирника я слегка… да кой черт! Я был в шоке!

– Владимир Александрович, я правильно понимаю ситуацию: вы хотите, чтобы я помог вам отбросить копыта? – произнес я, окинув взглядом сидящего напротив меня мужчину.

Тот вздохнул.

– Я хочу, чтобы ты проводил меня боем, Кирилл, – ответил он. – Боем… а не зарезал, как глупую курицу.

– Понимаю. – Я на миг застыл, вспоминая, как сам ушел из прошлого мира. А в следующую секунду в голове искрой проскочила совершенно сумасшедшая мысль. – Хорошо, Владимир Александрович, я вас понял и готов помочь. Но у меня есть условие.

– Выполню, если это в моих силах, – словно ожидая такого поворота, невозмутимо кивнул мой визави. Что ж, и это хорошо. – Озвучишь?

– Разумеется, – ответил я. На формулировку требуемого условия у меня ушло несколько секунд. Услышав же мои пожелания, Гдовицкой вздрогнул.

– Ты уверен, что этого хочешь? – спросил он.

– В том случае, если вы уверены, что такой исход вас устроит. Только честно, – кивнул я в ответ.

– Я буду рад такой твоей победе. Но учти, сделаю все, чтобы ты бился беспощадно, – неожиданно улыбнулся он, поднимаясь на ноги. – Честный бой, честная плата, а, Кирилл Николаевич?

– Именно, Владимир Александрович. Поединок без ограничений, победитель получает все! – отскакивая от резко зафонившего Эфиром противника, воскликнул я.

Бой!

Гдовицкой не зря прослыл серьезным бойцом. Быстрый, жесткий и с потрясающе развитой чувствительностью, позволяющей ему предугадывать атаки противника. Но самое паршивое, что он каким-то образом смог блокировать мою способность к перемещениям. Первое же окно, открытое за его спиной, тут же пошло рябью и схлопнулось, попутно отшвырнув меня на добрых пять метров. А в следующую секунду в меня прилетела мощная водная плеть. Она моментально изорвала в лоскуты куртку, рубаху, личный кинетический щит и достала до плоти, чтобы тут же истаять, оросив землю кровавыми брызгами.

Только разгон и совершенно сумасшедший бросок в сторону уберегли меня от следующей водной техники, пушечным ядром ударившей в грунт. Рывок вперед, с рук слетают воздушные серпы, почти безобидные для противника, прикрытого мерцающим щитом воды, но я и не пытался его пробить. Достаточно того, что поток этих самых серпов, вспарывая воду, мутит ее, заставляет вспениться, перекрывая обзор. И этого хватает, чтобы отвести глаза и скользнуть в сторону, огибая Гдовицкого по большой дуге. Черт!

Потеряв меня из виду, противник не стал крутить головой, а просто накрыл пространство вокруг себя рукотворным туманом. И стоило мне коснуться его полупрозрачных языков, как в центре техники что-то ухнуло, и я едва успел пригнуться, пропуская над головой очередное ядро воды. Пролетев надо мной, техника угодила в дерево, и то, вздрогнув от корней до верхушки, с жутким треском рухнуло наземь. Отпрянув от тумана, который мой противник, оказывается, способен чувствовать, словно собственное тело, я, не снимая отвода глаз, отошел в лес… подумать.

Итак, что мы имеем? Окно не открывается. Гдовицкой каким-то образом искажает собственные эфирные вибрации, отчего я попросту не могу на него «навестись». Отвод глаз не действует в созданном им тумане. Так как же мне подобраться к Владимиру Александровичу, чтобы его вырубить?

По всему выходит, пат. Я не могу подойти к нему вплотную, он же не может учуять меня за пределами своего «туманного тела» и соответственно не способен атаковать. Попробовать взять под контроль Эфир? Не получится. Область, укрытая туманом, раза в три больше радиуса моего воздействия. С другой стороны, кто сказал, что я обязательно должен контролировать весь объем? Ну-ка…

Выбравшись на поляну, но держась на некотором расстоянии от туманного облака, я осторожно снял отвод глаз, приготовившись удирать под разгоном, если, вопреки всем предположениям, Гдовицкой сможет меня заметить, находясь в самом центре своего творения. Но нет, вроде бы не видит… правда, двигаться сейчас с места я не рискну. Помимо Воды, Владимир Александрович неплохо управляется с Твердью, и без отвода глаз он определит мое местонахождение по вибрации земли под ногами… с первого шага. В общем, стою, не шевелюсь. Статуй фактически, ха.

Сосредоточившись, я мысленно очертил укрытую туманом область и, воспользовавшись простейшим кинетическим щитом, стал медленно сокращать площадь получившегося «цилиндра», окружившего туманное облако. Вот телекинетическая «стенка» коснулась туманного языка, и в нее моментально врезалась техника водной плети. Ага, сейчас. Нет, был бы щит воздушным – и у Гдовицкого вполне получилось бы его уничтожить, но чистый телекинез нематериален. Эфир и воля… Так, не спать! Теперь нужно действовать предельно быстро!

Резко сократив площадь созданного мною телекинетического «цилиндра» до минимума, отчего сгустившийся до предела туман тут же взметнулся вверх, принимая вид эдакого столба добрых пяти метров высотой, я, не теряя времени, под разгоном устремился к стоящему в центре этой конструкции Гдовицкому.

Он почти успел уклониться! Эфир полыхнул возмущениями, и, все же прорвав стенку моего щита, противник кубарем покатился по земле. Удар получился почти футбольным. Кому другому он бы голову оторвал, а Гдовицкой только тихо охнул и обмяк. Вот это, я понимаю, личная защита! Такая, пожалуй, и выстрел из стреломета выдержит… один.

Окинув взглядом валяющегося на земле противника, я поморщился от резко усилившейся боли в распаханной водной плетью спине и, вздохнув, взялся за диагностику своего новоявленного «пациента». Я, конечно, не доктор-целитель, но уж курс полевой медицины помню и даже несколько подходящих лечебных техник в запасе имею, так что смело могу рассчитывать на почетное звание калекаря.

Короткая диагностика порадовала. Череп у Владимира Александровича оказался достаточно крепким, так что мой противник отделался лишь сотрясением, хотя и весьма серьезным. Ну да ничего, одаренным такие травмы не слишком опасны. Может, потому что жизненных сил у них куда больше, чем у обычных людей, а может, и потому, что в их черепушках, отбитых годами тренировок, сотрясаться просто нечему, ха!

На всякий случай я перевел бессознательное состояние Гдовицкого в крепкий оздоровительный сон и лишь после этого занялся собственной раной. Правда, для этого мне пришлось сначала прыгнуть окном вместе со своим недавним противником к шлюпу, оставленному в нескольких сотнях метров от лагеря моего визави, на поле у кромки леса. Загрузив Владимира Александровича в салон, я отыскал аптечку и… порадовался, что Гдовицкой перетянул меня своей плетью в районе поясницы, а не выше. Садани он по лопаткам – и черта с два я смог бы наложить нормальную повязку, пришлось бы извращаться с телекинезом, зажимая им кровавую борозду, и всю дорогу отвлекаться на его контроль. Разумеется, даже с таким «везением» зашить довольно широко разошедшуюся рану мне не удалось, но хотя бы смог закрыть ее тампонами и перевязать. И то хлеб.

Кое-как справившись с работой медбрата, шипя от боли, я поднял «Борея» в воздух и, сориентировавшись на местности, погнал шлюп на базу, где меня уже наверняка заждались ученицы и ватажник со своей неугомонной сестрицей. Во время полета я старался держаться малой высоты, чтобы не светиться на военных радарах и стороной обходить владения вотчинников, дабы не тревожить их системы ПВО, в отличие от радаров, вполне способных пеленговать низколетящие цели, правда, лишь на очень небольшом удалении. Именно поэтому до базы я добирался не три часа, как могло бы быть, а целых пять. Так что «Борея» я загнал в ангар, когда до полудня оставалось чуть больше полутора часов.

И это были жуткие пять часов, пережить которые, не потеряв сознания, мне помогла, пожалуй, только усиливающаяся боль, отзывавшаяся ударами раскаленного шомпола по пояснице с каждым неловким движением. На полпути даже возникла мысль посадить где-нибудь в глухом уголке «Борей» да попробовать перенести нас с Гдовицким через окно, но сначала расстояние было слишком велико, а потом я просто побоялся, что у меня не хватит концентрации на это действо.

Как бы то ни было, до базы я дотянул и даже без проблем посадил машину, хотя из кабины выбирался, уже откровенно пошатываясь от усталости. К счастью, еще в воздухе я связался с заступившей на дежурство Марией, так что стоило открыть люк, как меня в восемь рук буквально вытащили из шлюпа.

– Гостя нашего не забудьте. – Я растянул губы в улыбке, слабо отбиваясь от попыток меня ощупать и осмотреть. В ответ же услышал только раздраженное фырканье… а уж какой раздрай был в эмофоне учениц, ух!

– Какого гостя? – тут же спросила Оля. Но ответить я не успел. Вместо меня это сделали близняшки.

– Ой, это же Владимир Александрович! – изумилась Мила. – А он… без сознания?

– Спит. Девочки, прошу, разместите его в одном из жилых модулей. И… пусть Елизавета его осмотрит. По-моему, у господина Гдовицкого сотрясение мозга, – откликнулся я и, неловко повернувшись, потерял равновесие, земля словно качнулась под ногами, и я впечатался спиной в обшивку шлюпа. Бо-ольно…

– Стоп, его я потом осмотрю. А сначала с тобой разберемся, – заметив мою гримасу, постановила Елизавета, окидывая меня подозрительным взглядом.

– Да со мной почти все в порядке. В медпункте осмотришь. – Я кое-как отлепился от железного бока машины как раз в тот момент, когда Посадская схватила меня за плечо.

– Не вырывайся, придурок, или оглушу к чертям! – взвизгнула Елизавета, уже умудрившаяся приложить меня диагностической техникой, и тут же начала разводить панику: – Девочки, осторожнее, у него вся спина сплошное кровавое месиво! Как еще позвоночник цел остался! Держите его! Инга, тащи носилки!

– Да ерунда… – Я попытался отмахнуться, но взбеленившаяся Посадская только зарычала, а в следующую секунду я ощутил, как с ее руки, схватившей меня за плечо, срывается какая-то эфирная техника. Мое тело моментально обмякло, мягко завалилось на бок, и почти тут же в глазах померк свет. Усыпила…

Открыв глаза, я моргнул, но темнота вокруг не рассеялась. Ночь. Потянувшись, я дернулся, вспомнив о ране, но… боли почти не было. Разве что ее тень, почти не ощущаемая, далекая, как воспоминание.

– Кирилл? – Рядом полыхнул костер беспокойства.

– Оля… Давно я здесь? – попытался проговорить я и сам удивился, каким хриплым оказался мой голос.

– Третьи сутки, – откликнулась невеста, а в следующий миг моих губ коснулась трубка «поилки». – Пей.

– Спасибо. – Я сделал несколько глотков холодной воды с явным добавлением лимона, и жажда отступила, хоть и не до конца. Но хотя бы «великая сушь» прошла, и то хорошо. Почувствовав касание нежных губ Ольги, я успел улыбнуться, а в следующую секунду мое лицо обожгла хлесткая пощечина, и эмоции невесты взбурлили диким коктейлем из злости, волнения и… облегчения.

– Дурак! Дурак! Дурак! – Кажется, от того, чтобы вытрясти из меня душу, Ольгу удерживала только боязнь потревожить рану. Впрочем, этот страх не помешал ей сопровождать каждое слово мощной оплеухой. К концу экзекуции мои щеки горели похлеще, чем спина во время полета на базу, а сама невеста, уткнувшись лицом в мою грудь, заливалась слезами. Осторожно обняв содрогающуюся в плаче девушку, я погладил ее по плечу и, прижав к себе, принялся шептать всякие нежности. Должно помочь… наверное.

Утром мы проснулись одновременно, и, пусть койка в медпункте не отличалась большими размерами, теснота не помешала нам хорошо выспаться, наоборот, было очень уютно проснуться в объятиях невесты.

Правда, она с чего-то решила, что мне могло быть неудобно или больно, но… да к черту! Если для того, чтобы каждое утро вот так просыпаться, нужно устроить «самострел», я его себе организую.

– Проще сменить нашу кровать в спальне на такую койку, – услышав меня, рассмеялась Ольга.

– Я уже говорил, что ты умница? – улыбнулся я.

– Неоднократно, но я не против слышать это почаще, – мурлыкнула она, и я покрепче прижал Олю к себе.

Жаль, что долго эта лафа не продлилась. В медбокс просочилась Елизавета, заставив мою невесту с писком умчаться прочь, и устроила мне основательный осмотр, по завершении которого заверила, что рана почти зажила и вечером уже можно будет снять швы, «а сейчас симулянтам пора вставать и нестись на завтрак». Эх, даже поболеть со вкусом не дала… отрядный медик. А я ведь только-только настроился.

В столовой собрался весь наш отряд, так и фонящий любопытством. Хорошо еще, что не накинулись с расспросами, как только мы с Владимиром Александровичем сели за стол, а дали сначала утолить голод.

– И что же с вами случилось, Кирилл? Владимир Александрович отказался поведать подробности вашей встречи, так, может, ты нас просветишь? – спросила Ольга.

Я бросил короткий взгляд в сторону меланхолично дожевывающего свой десерт Гдовицкого и ухмыльнулся.

– Скажем так, это были агрессивные переговоры с претендентом на должность начальника охранного отделения отряда «Гремлины», – ответил я.

Внимание присутствующих тут же переключилось на «претендента», а Мила с Линой побледнели. Владимир Александрович молча кивнул, подтверждая мои слова.

– И каков результат? – осторожно поинтересовалась Вербицкая.

– Положительный, – внезапно произнес Гдовицкой. – Я решил принести атаману Николаеву роту.

Хм, а ведь мы говорили только о ряде… Чудны дела и затейливы мысли твои, правнук русского самурая.