Глава 38

Мири

Тихий, солнечный день в Мортвене. Я сижу в небольшой гостиной на втором этаже — она выходит окнами на восточный сад. Воздух пахнет свежей выпечкой и воском для мебели. Спокойствие. Настоящее, глубокое — оно проникает в самые потаённые уголки души.

Люси оказалась милой девушкой, на вид ей лет двадцать пять, не больше. Светлые, аккуратно собранные в пучок волосы, умные серые глаза и лёгкие веснушки на носу. Она не суетлива, не навязчива, в её движениях чувствуется уверенность и желание помочь. Мы выделили для неё комнату в западном крыле, рядом с покоями доктора Арвина. Она уже успела осмотреться и тихо вписаться в наш распорядок.

— Госпожа Марго сказала, что вам стоит чаще отдыхать в положении полулёжа, — её голос мягкий, но убедительный. — Я могу принести ещё подушек?

— Спасибо, Люси, всё прекрасно, — улыбаюсь я. Искренне. Маме она понравилась с первой же встречи. А раз маме нравится, значит, и я могу ей доверять. В маминой интуиции я не сомневаюсь.

Нортан занят. С утра он в кабинете с Элриком, их голоса доносятся сквозь толстую дверь ровным, деловым гулом. Я не стану его отвлекать. У него сейчас важная встреча с правительством. Он сказал, что нужно «расставить точки над i». Я не спрашивала подробностей. Доверяю.

Вместо этого беру коммуникатор. Набираю Лину. После того интервью, после наших слёз и того хрупкого понимания, что возникло между нами, я чувствую, будто с плеч свалилась огромная тяжесть. Будто жизнь и правда теперь может быть нормальной. Простой. С подругами, разговорами, планами.

Связь устанавливается почти мгновенно.

— Лина. Привет, ты как?

— Мири! — Её голос звучит светло, почти без прежней металлической нотки. — Я... я хорошо. Неожиданно хорошо. Коул... он всё ещё в поисках, но... я не знаю, всё как-то по-другому.

Она рассказывает о нём без прежней драмы, с каким-то новым, усталым принятием. И о том, что поиски Джорджины идут полным ходом.

— Слушай, а не хочешь приехать в гости? — спрашиваю я, неожиданно даже для себя. — На выходные. Чтобы побыть вместе. Без камер, без интервью. Просто... поговорить. Как раньше.

Молчание на том конце провода. Задумчивое.

— Да, — наконец говорит Лина, и в её голосе слышится лёгкое, почти детское облегчение. — Да, я хочу. Очень.

— Отлично! Приезжай завтра вечером. У нас тут мама печенье печёт, фильмы старые смотрим... Будешь как дома.

— Спасибо, Мири. За... за всё.

Мы заканчиваем разговор, и внутри расцветает тёплый, нежный бутон надежды. Напряжение между нами потихоньку испаряется. Мы больше не те девочки, что болтали о платьях. Но, может быть, теперь мы сможем начать всё заново. Как две взрослые женщины, знающие цену ошибкам и потерям.

Я нахожу маму на кухне. Она стоит у стола, замешивает тесто для очередного кулинарного эксперимента. Руки в муке, на лице — сосредоточенное и в то же время безмятежное выражение.

— Мама, Лина завтра приедет. На выходные.

Она поднимает на меня взгляд, и в её глазах нет ни удивления, ни осуждения. Только мягкое понимание.

— Хорошо, доченька. Комнату ей приготовим в голубой гостиной? Там светлее.

— Ты не против? — Произношу я, хотя уже знаю ответ.

— Против? — Она отряхивает ладони от муки и подходит, чтобы обнять меня за плечи. — Лина — такой же ребёнок, как и ты. Заблуждалась. Ошибалась. Платила за чужие грехи. Кто мы такие, чтобы её судить?

Её слова - бальзам. Простой, мудрый, материнский. Да, мы обе ошибались. И обе за это заплатили. Теперь, может быть, пора строить что-то новое. Из обломков.

Люси, тем временем, носится со мной как с маленькой. Приносит травяной чай, поправляет плед на моих коленях, тихо напоминает о времени следующего приёма витаминов.

— Раз уж вы в положении, госпожа Мири, вы должны быть полностью удовлетворены, — говорит она с такой серьёзностью, что я не могу сдержать улыбку.

— Что ж, не имею права возразить такому профессионалу, — подыгрываю я.

Наступает вечер. Мы с мамой устроились в малой гостиной с огромным экраном. Запах свежеиспечённого печенья с корицей витает в воздухе. Мы уже выбрали старый, дурацкий романтический комедийный фильм, который любили смотреть, когда я была подростком. Готовы погрузиться в сладкую, бессмысленную ностальгию.

И тут сквозь стёкла окон доносится низкий, нарастающий гул.

Мы с мамой переглядываемся и одновременно подходим к окну.

На главный внутренний двор Мортвена, на гравийную площадку, которую обычно использует Нортан, мягко, почти бесшумно приземляется магокар. Но не частный. Государственный. Длинный, чёрный, полированный до зеркального блеска, с матовыми стёклами и знаком правительственной службы на борту.

У меня перехватывает дыхание.

Дверь отъезжает в сторону. Из машины выходит мужчина в строгом тёмно-синем костюме. Высокий, седовласый, с осанкой, которая даже на расстоянии кричит о власти. Я видела это лицо на экранах, на официальных портретах в государственных учреждениях.

Президент. Лорен Сноу.

За ним, поспешно, почти спотыкаясь, выходит вице-президент Грейсон. Его обычно надменное лицо сейчас кажется серым, сжатым, как бумажный шарик.

— Боже правый, — тихо выдыхает мама, — вот это дела…

Слуги, которых Нортан держит для представительских функций (и которые, как я подозреваю, являются его бывшими бойцами в дорогих ливреях), уже выходят навстречу. Их движения чёткие, почтительные, но без и тени подобострастия. Они просто выполняют свою работу — встречают ожидаемых гостей.

Прибывших провожают к главному входу. Их шаги теряются в глубине замка. Они направляются в кабинет Нортана.

Сердце начинает колотиться где-то в горле. Тревога? Нет, скорее острое, жгучее любопытство. И какое-то тёмное, непонятное предчувствие.

— О чём они там разговаривают с самим президентом? — шепчу я, больше себе, чем маме.

Мама хватает меня за руку.

— Мири, не ходи туда. Это не наше дело. Пусть мужчины разбираются.

Но её слова звучат где-то далеко. Во мне просыпается не та Мири, что боялась каждой тени, а та, что сражалась, та, что дала интервью на всю страну. Та, что имеет право знать.

— Мама, я не могу просто сидеть и ждать, — говорю я твёрдо, высвобождая свою руку. — Это мой дом. Моя жизнь. И всё, что происходит здесь, касается и меня, и нашего ребёнка.

— Доченька, подумай…

Но я уже поворачиваюсь и иду к двери. Решение принято. Разве можно остановить меня, если я уже что-то решила? Я чувствую, как ребёнок внутри меня словно затихает, прислушиваясь к моей решимости.

Иду по знакомым коридорам. Каменные стены, казавшиеся такими гостеприимными утром, теперь дышат холодной, древней силой. Воздух становится тяжелее с каждым шагом. Я подхожу к массивной двери кабинета Нортана.

Из-за неё не доносится ни звука. Абсолютная, неестественная тишина.

Я глубоко вдыхаю, собираю всю свою смелость — ту, что выстрадала, ту, что выковала в боли и потере — и толкаю тяжёлую дверь.

И замираю.

Кабинет поглощён тьмой — живой, плотной, пульсирующей. Она струится по стенам, клубится у потолка, заполняет каждый угол, оставляя лишь небольшой островок света в центре — прямо перед массивным столом Нортана.

И в этом свете — кошмар.

Президент Лорен Сноу не стоит. Он висит в воздухе, в метре от пола. Его ноги беспомощно дёргаются, из горла вырываются хриплые, захлёбывающиеся звуки. Вокруг его шеи, груди, конечностей обвились толстые, жилистые щупальца чистейшей тени. Они не душат его, нет. Они демонстрируют. Удерживают. Как насекомое, наколотое на булавку коллекционера.

А перед столом, на коленях, в унизительной, жалкой позе, стоит вице-президент Грейсон. Его дорогой костюм помят, лицо залито слезами и соплями. Он что-то бормочет, молит, его руки сложены как для молитвы.

И Нортан.

Он сидит в своём кресле, откинувшись на спинку. Одна рука лежит на столе, пальцы расслаблены. Вторая поднята, и именно её пальцы, согнутые в странной, властной конфигурации, держат президента в воздухе. Его лицо абсолютно спокойно. Серебряные глаза смотрят на Сноу без гнева, без злорадства.

Я врываюсь в эту картину, и время останавливается.

Нортан поворачивает голову. Его взгляд встречается с моим. И в нём ни удивления, ни гнева за вторжение. В нём… понимание. Он не отпускает тени. Не меняет позы. Он просто смотрит на меня, и в этом взгляде я читаю целую историю. Историю о том, ради чего всё это. Ради кого.

Потом его голос разрезает гнетущую тишину. Громкий. Чёткий. Каждое слово падает как ледяная глыба.

— Президент Сноу! Я надеюсь, вы наконец поняли меня и мои намерения.

Он делает едва заметное движение пальцами. Тени вокруг шеи Сноу сжимаются на долю секунды, заставляя того затрепетать в немом ужасе.

— Я прекращаю финансирование от «Солнечного Сплава» для государственных нужд. Вы делаете всё так, как сказал я. Вы уяснили?

Пауза. Сноу, синеющий от недостатка воздуха, судорожно кивает.

— Нет такой силы, которая могла бы противостоять мне, — продолжает Нортан, и в его голосе впервые звучит что-то кроме спокойствия. Тихий, глубинный гул нечеловеческой мощи. — И пока я не получу свою справедливость, ваша участь — быть пешкой. Или пылью. Выбирайте.

Он разжимает пальцы. Тени растворяются, как дым. Президент Сноу с глухим стуком падает на ковёр. Он лежит, задыхаясь, беспомощно хватая ртом воздух, благодарный просто за возможность дышать.

И тогда я вижу другую картину целиком. Вице-президент Грейсон на коленях. Его лицо, искажённое животным страхом. Он ползёт на коленях к столу, его пальцы цепляются за край полированного дерева.

— Владыка… прошу… мы сделаем всё… всё, что вы прикажете… только…

Нортан даже не смотрит на него. Его взгляд всё ещё прикован ко мне. И в этом взгляде — послание. Ясное, как кристалл.

Смотри, любимая. Видишь? Весь их мир, вся их власть, всё их тщеславие. Оно ничего не стоит. Оно может рассыпаться в прах от одной моей мысли.

Он медленно поднимается из-за стола. Тень от него удлиняется, накрывая и скулящего Грейсона, и откашливающегося на полу президента.

Я сделал это для нас. Для нашего спокойствия. Для будущего нашего ребёнка. Пусть они боятся. Пусть трепещут. Пусть выполняют каждое моё слово. Лишь бы ты была в безопасности. Лишь бы над тобой было мирное небо.

Весь мир будет стоять на коленях, если понадобится. Но ты, Мири… ты будешь счастлива. Я обещаю.

Он делает шаг в сторону от стола, к Грейсону. Его голос звучит уже тише, но от этого не менее страшно.

— Встань. И выведи своего президента. У вас есть сорок восемь часов, чтобы выполнить мои предыдущие указания. И чтобы Джорджина Рейнхарт была найдена. Не вашими бездарными сыщиками. А информацией, которая ляжет к ногам Коула Эрскена. Поняли?

Грейсон, рыдая, кивает, пытаясь подняться на дрожащих ногах.

Нортан поворачивается ко мне. Его лицо смягчается. Мимолётно. Но для меня это — целая вселенная.

— Мири, — говорит он просто. — Всё в порядке. Возвращайся к маме.

Он не извиняется за увиденное. Не оправдывается. Просто констатирует факт: то, что здесь происходит — необходимая работа. Грязная, жестокая, но необходимая. Чтобы оградить наш маленький, хрупкий мир.

Я стою на пороге, и во мне борются два чувства. Ужас от холодной, беспощадной силы, которую я только что увидела. И… странное, тёплое, уродливое облегчение. Потому что эта сила на моей стороне. Она — стена между мной и хаосом. И она любит меня.

Я медленно киваю. Не говорю ни слова. Просто поворачиваюсь и выхожу, закрывая за собой тяжёлую дверь.

Возвращаюсь в гостиную. Мама сидит на диване, бледная, сжав в руках забытое печенье. Она смотрит на меня вопросительно.

Я подхожу, сажусь рядом, беру её холодную руку в свои.

— Всё в порядке, мама, — говорю я, и мой голос звучит удивительно ровно. — Просто… мужчины разбираются. Как ты и сказала.

И мы смотрим друг на друга, две женщины в тёплой, пахнущей корицей комнате, за стенами которой правит Владыка Тьмы. И мы понимаем, что наше спокойствие, наша идиллия, наше будущее — куплены этой самой тьмой. Ценой, которую он готов платить снова и снова.

Я кладу руку на живот. На нашу девочку. На наше будущее.

И тихо, про себя, даю обет: я приму эту цену. Я приму его таким. Потому что в этом чудовищном, прекрасном, жестоком мире он мой свет. И моя самая надёжная тень.