Глава 19

Утро врывается запахом кофе — свежим, крепким, с лёгкой горечью. Я открываю глаза, моргаю от света, пробивающегося сквозь занавески. На краю кровати сидит он. Кирилл. Голый торс, мышцы напряжены, как у статуи, в руке чашка.

— Доброе утро, — говорит тихо, протягивая кофе.

Я сажусь, кутаюсь в одеяло, беру чашку. Память возвращается обрывками. Вчера вечером мы вошли в дом, он включил какой-то фильм — старый триллер, кажется. Мы сидели на диване молча, смотрели. Не помню как я уснула.

И вот я в постели, в его рубашке.

Он что, перенёс меня? Раздел?

— Ты спала, как убитая, — улыбается, уголком рта, будто прочитал мысли. — Не хотел будить. Раздел сам.

Я отпиваю кофе.

— Я так понимаю спал рядом.

— Конечно. Потрясающее чувство.

Я ставлю чашку на столик, откидываюсь на подушку и смотрю на него прямо.

— Потрясающее чувство, — повторяю медленно. — И что именно тебя так потрясло? Что я не проснулась, когда ты снимал с меня одежду? Или что я не дёрнулась, когда ты лёг рядом?

Он не отводит взгляда. Улыбка становится шире, но глаза серьёзные.

— И то, и другое. А ещё то, что ты дышала ровно, даже когда я провёл пальцами по твоей спине. Даже когда прижал тебя к себе. Ты доверяешь мне во сне, Ань. Это… дороже любого «да».

Я фыркаю, но внутри всё стягивается.

— Доверяю? Или просто вымоталась до состояния трупа?

— Оба варианта верны, — он садится ближе, кладёт ладонь мне на колено поверх одеяла. Тяжёлую, тёплую. — Но я предпочитаю первый.

Пальцы его слегка сжимают ткань. Не угроза. Просто напоминание: он здесь. Он рядом. Он может.

— Ты ведь знаешь, что я всё равно сделаю это, — говорю тихо. — Рано или поздно я посажу тебя.

Он кивает. Медленно. Как будто я сообщила прогноз погоды.

— Знаю. И буду ждать. С интересом. Потому что даже если ты меня посадишь, Ань, ты всё равно будешь приходить ко мне. И я буду трахать тебя на столе, пока ты не забудешь, зачем вообще пришла.

Я молчу.

Он наклоняется, целует меня в висок.

— А пока, вставай. Яичница стынет. И не смотри на меня так. Сама спросила.

— Я ни чего не спрашивала. — цежу сквозь зубы.

— Да? — улыбается — Но все равно хотела услышать.

***

— Не хочешь пострелять? — спрашивает он, не оборачиваясь, будто чувствует мой взгляд на своей спине.

Тарелка в его руке тихо звякает о другую. Вода шумит. Он стоит в одних джинсах, босой, и свет из окна падает на старые шрамы: длинный, аккуратный вдоль левой лопатки, будто от ножа; мелкие, круглые на пояснице — похоже, дробь; и один совсем свежий, ещё розовый, чуть ниже ребер.

Он вытирает руки полотенцем, поворачивается ко мне. Улыбается легко, будто предлагает прогуляться, а не пострелять.

— У меня тут тир в подвале. Небольшой, но нормальный. Пятьдесят метров. Глок, АК, даже «Сайга», если хочешь покрупнее.

Я отпиваю остывший кофе, ставлю кружку на стол.

— Ты серьёзно держишь тир в загородном доме?

— А где ещё? — пожимает плечами. — Иногда нужно выпустить пар, не выезжая в город.

Я встаю, подхожу ближе. Пальцы сами тянутся к самому длинному шраму на лопатке. Он не дёргается, когда я провожу по нему кончиком ногтя.

— Это от ножа? — спрашиваю тихо.

— От жены одного губернатора, — отвечает так же спокойно, будто рассказывает, где купил кофе. — Она была не в себе. Я был неосторожен.

Убираю руку.

— И ты её…

— Нет. Я не трогаю женщин, Ань. Даже когда они с ножом. Просто забрал нож и ушёл. Она потом сама в психушку легла. На полгода.

Он поворачивается ко мне лицом, берёт за запястье — аккуратно, но крепко.

— Так что? Пойдём? Или боишься, что я дам тебе в руки оружие и ты меня пристрелишь?

Я смотрю ему в глаза.

— Боюсь, что не попаду.

Он смеётся. Низко, искренне.

— Попадёшь. Я научу.

Через десять минут мы в подвале.

Тир действительно небольшой, но идеальный: освещение мягкое, вентиляция работает бесшумно, мишени на электронных рельсах. На столе — оружие в ряд.

— Ты раньше стреляла? — спрашивает он, передавая мне Глок.

Я взвешиваю пистолет в ладони, привычно откидываю затвор, проверяю, пустой ли патронник, потом вставляю магазин до щелчка.

— Зачем спрашиваешь, если и так знаешь? — отвечаю, не глядя на него.

Он молчит секунду, потом тихо выдыхает сквозь улыбку:

— Хотел услышать от тебя.

Я поднимаю глаза.

— В двадцать шесть решила, что адвокату иногда полезно уметь защищаться самой. Записалась на курсы, отстреляла норматив на «отлично», даже собрала документы на разрешение. А потом… дела, суды, командировки. Времени не хватило сдать финальный экзамен в ЛРР. И как-то забросила. Уже семь лет не держала ничего в руках.

Кирилл кивает, подходит ближе, но не обнимает, просто стоит рядом, скрестив руки на груди.

— Значит, всё помнишь.

— Мышцы помнят, — поправляю я и встаю на линию огня.

Ноги на ширине плеч, левая чуть впереди, хват крепкий, локти не до конца выпрямлены.

Прицеливаюсь.

Дышу.

Первый выстрел — в «десятку» чуть левее центра.

Второй — точно в центр.

Третий, четвёртый, пятый — группировка меньше спичечного коробка.

Магазин пуст. Я опускаю оружие, ставлю на предохранитель, кладу на стол.

Тишина.

Кирилл стоит всё там же, смотрит на мишень, потом на меня.

— Ты не просто стреляла, Ань. Ты стреляла так, будто каждый день тренируешься.

— У меня хорошая мышечная память, — пожимаю плечами. — И злость хорошо фокусирует.

Он подходит, берёт со стола второй Глок, взводит, протягивает мне рукояткой вперёд.

— Тогда давай без меня. Сама.

Я поднимаю оружие. Не на мишень. На него. Прямо в центр груди.

Он не дёргается. Только уголок рта поднимается в знакомой ухмылке.

Тишина. Только гул вентиляции и моё дыхание.

Сзади щёлкает дверь, врываются четверо. Автоматы на изготовку, красные точки пляшут на моей груди, на лице, на голове.

Я не шевелюсь. Палец на спусковом крючке, два килограмма давления, и всё кончится.

Кирилл поднимает ладонь в их сторону, не поворачиваясь.

— Если направила оружие, значит стреляй.

Охрана замирает.

Я не опускаю ствол.

— Скажи мне одну вещь, — голос мой ровный, будто мы пьём кофе на кухне. — Если я сейчас нажму, ты правда умрёшь? Или у тебя и на этот случай есть план Б?

Улыбается.

— У меня всегда есть план Б, Ань. Но если ты нажмёшь, я умру счастливым. Потому что это будешь ты.

Красные точки всё ещё на мне. Я чувствую их кожей.

— Пусть уйдут, — говорю ему, не отрывая взгляда.

Он кивает, едва заметно.

Дверь за ними закрывается. Щёлчок.

Мы одни.

— Ещё вопрос, — шепчу. — Ты правда никогда меня не отпустишь? Даже если я попрошу?

— Никогда, — отвечает тихо. — Но ты ведь и не попросишь. Ты просто ещё не поняла, что тебе это уже не нужно.

— Никогда, — отвечает он тихо, не отводя глаз. — Но ты ведь и не попросишь. Ты просто ещё не поняла, что тебе это уже не нужно.

Я медленно качаю головой.

— Я не хочу.

— Тогда чего ты ждёшь, Ань? — его голос становится ниже, почти ласковый. — Стреляй.

Дыхание сбивается. Я делаю глубокий вдох, задерживаю, выдыхаю медленно, как на курсах учили. Палец на спуске дрожит.

— Мы оба знаем: если я сейчас нажму, мне отсюда живой не выйти.

Его лицо мгновенно теряет всякую улыбку. Глаза темнеют, челюсть сжимается. Он не отводит взгляда от меня, но говорит уже не мне — в пустоту, чётко и жёстко:

— Меня слышно?

Из динамика под потолком тут же отвечает спокойный мужской голос:

— Да, Кирилл Андреевич.

— Что бы ни случилось дальше — девушку не трогать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Если я останусь лежать здесь — прибраться и забыть. Ей — свободный выход. Навсегда. Это приказ. Ясно?

Пауза в секунду.

— Ясно, — отзывается голос из динамика и замолкает.

Кирилл не сводит с меня глаз. Ни капли страха. Только тёмное, почти нежное внимание.

— Никто тебя не тронет, — повторяет он тихо, и в его голосе звучит почти гипнотическая нежность. — Делай выбор, малышка. Чего ты хочешь? Чего боишься?

Я сглатываю, чувствуя, как внутри разгорается странное, пугающее пламя. Голос дрожит, но слова выходят чётко, будто сами рвутся наружу:

— Боюсь тебя. И… и я хочу убить тебя. Хочу так сильно, что это сводит с ума. Не знаю, за что, но хочу.

Он улыбается — медленно, почти ласково, и от этой улыбки по спине пробегает ледяной огонь.

— Тогда сделай это. Я разрешаю.

Палец сам нажимает на курок.

Выстрел.

Громкий, резкий, отдача бьёт в ладонь, но я не чувствую боли — только дикое, опьяняющее возбуждение. Пуля проходит в сантиметре от его левого плеча, цепляет кожу, оставляет тонкую красную полосу.

Он не вздрагивает. Только смотрит на меня — и в его взгляде столько восторга, столько необузданной страсти, что у меня перехватывает дыхание.

А потом он бросается ко мне.

Хватает меня за запястье, вырывает пистолет из рук и швыряет его на пол, как ненужную игрушку. Звук металла о бетон эхом отдается в подвале, но я не слышу ничего, кроме собственного пульса в ушах — громкого, бешеного. Его плечо кровит, тонкая струйка стекает по коже, но он даже не замечает. Глаза горят — не злостью, а чистым, первобытным голодом.

Я отступаю на шаг, но он уже на мне: одной рукой хватает за волосы у затылка, рывком запрокидывает голову назад, другой — рвет рубашку на груди. Кнопки летят в стороны, ткань трещит, обнажая кожу. Я чувствую холод воздуха на груди, но внутри — пожар. Я не сопротивляюсь. Не кричу. Вместо этого мои пальцы впиваются в его плечи, ногти царапают кожу, оставляя красные борозды. Кровь из его раны пачкает мою ладонь, и от этого запаха — металлического, соленого — у меня кружится голова.

— Ты моя, — рычит он в мои губы, не целуя, а кусая, впиваясь зубами в нижнюю губу до боли, до вкуса крови.

Я стону — не от боли, а от того, как это заводит. Мои бедра сами толкаются вперед, прижимаясь к нему, чувствуя твердость под джинсами. Я хочу этого. Хочу так сильно, что это пугает и опьяняет одновременно. Это не нежность, не любовь — это звериный инстинкт, который я прятала годами под костюмами и холодным взглядом. Он разбудил его одним выстрелом, одним взглядом.

Он толкает меня спиной к стене — грубо, без церемоний. Бетон холодит кожу сквозь разорванную рубашку, но я не чувствую холода. Только его руки — везде. Одна ладонь сжимает грудь, пальцы впиваются в сосок, крутят, тянут до острой боли, которая перетекает в удовольствие. Другая стягивает трусики.

Я помогаю — выгибаюсь, сбрасываю обувь, пинаю в сторону. Ноги дрожат, но не от страха. От желания.

— Давай, — шепчу я, хватая его за волосы, притягивая к себе. — Трахни меня. Как хотел.

Его глаза вспыхивают. Он рычит что-то нечленораздельное, хватает меня за бедра, поднимает, прижимает к стене. Мои ноги сами обвиваются вокруг его талии.

Он не тратит времени на прелюдии — просто расстегивает джинсы одной рукой, высвобождает себя и входит одним толчком. Глубоко. Резко. До упора.

Я кричу — не от боли, хотя она есть, а от того, как это заполняет меня полностью, разрывает изнутри. Он не дает времени привыкнуть: сразу начинает двигаться — быстро, жестко, каждый толчок как удар, как наказание и награда одновременно. Стена трясется за спиной, мои плечи трутся о бетон, оставляя ссадины.

Его дыхание — хриплое, прерывистое — у моего уха. Запах пота, крови, секса.

— Кончи, — цедит сквозь зубы, кусая меня за шею. — Кончи для меня, Ань. Сейчас.

Я не сопротивляюсь. Не могу. Оргазм накатывает волной — дикий, неконтролируемый, как цунами. Я выгибаюсь, кричу его имя, тело трясется, мышцы сжимаются вокруг него. Он не останавливается — продолжает вбиваться в меня, продлевая это, пока я не начинаю всхлипывать от переизбытка ощущений. Только тогда он позволяет себе — рычит, впивается пальцами в мои бедра до синяков и кончает внутри, заполняя меня полностью.

Мы замираем — тяжелое дыхание, пот стекает по спинам, тела прижаты друг к другу. Он не отпускает меня сразу — держит, пока ноги не перестают дрожать, потом медленно опускает на пол. Я стою, опираясь на стену, ноги подкашиваются. Он смотрит на меня — глаза все еще темные, но в них теперь что-то новое. Нежность? Гордость?

— Промазала — говорит тихо, проводя пальцем по моей щеке.

— Уверен?

Я поднимаю руку, медленно провожу ладонью по его плечу, там, где пуля лишь оцарапала кожу. Потом скольжу пальцами выше, к шее, к тому месту, где под челюстью бьётся его пульс — быстрый, горячий, живой.

Он не шевелится. Только грудь поднимается чуть чаще.

— Как я смогу тебя посадить если убью?

Его глаза сужаются, но уголок рта дёргается в едва заметной ухмылке.

— Я буду этого ждать малышка.