Глава 1 · Возвращение

Шины мягко шуршали по ровному чёрному асфальту. В салоне славно пахло кофе и ароматизатором-ёлочкой, прикреплённым к торпеде. Из динамиков доносилась лёгкая популярная мелодия, уверяющая, что он вернётся, а она дождётся. На часах горела красная цифра 23, и ночь вступила в права, но здесь, на кольцевой автодороге, у неё не было власти. Светодиодные фонари и фары прогоняли тьму прочь, и ночь здесь никогда по-настоящему не наступала. Таня украдкой щипала себя за руку, чтобы убедиться, что происходящее с ней не сон и не болезненный бред, и все равно не верила. Какой-то час назад она сидела в гостиной Жослена, где всё ещё пахло клеем после недавнего ремонта, и вот Мангон выдернул её в другой мир. Без предупреждения и вопросов, так, будто это само собой разумелось. Будто Таню можно было таскать туда и сюда между мирами, попеременно отбирая всё важное, что ей удавалось найти. Голова немного гудела от перехода, запаха бензина и выхлопных газов, от которых она отвыкла, и казалось, что реальность расползается под пальцами, срастается с миром грёз.

Мангон сидел рядом, прямой и напряжённый, но молчаливый. Не отрываясь, смотрел в окно, и на лице его отражались красные отблески стоп-сигналов. Таня то и дело косилась на него, ожидая реакции, но он оставался спокойным, словно высеченным из мрамора.

— Олег, — Таня подалась вперед и заговорила по-русски, — а мы можем проехать через центр?

— Вам же на юг Москвы? Долго будем ехать, — отозвался водитель. Он был славным парнем, этот Олег. Немногословным, но от него веяло благожелательностью и восторженным трепетом. Так мальчишки смотрят на фокусников, что достают из шляп голубей. Или в совсременном мире уже не достают? — По МКАД быстрее.

— Да, но он же не знает этого.

Олег посмотрел в зеркало заднего вида и понимающе, лукаво улыбнулся.

— Что, хотите похвастаться столицей?

— Вы же понимаете меня, — зашептала в ответ Таня. — Давайте его удивим!

И Москва удивляла. Таня и забыла, насколько её родной город большой, красивый и яркий. Машина съехала с кольцевой дороги на Ярославское шоссе, и Таня с удовлетворением заметила, как Мангон прильнул к окну. А спустя пару мгновений и сама задохнулась от восторга.

Сначала с обеих сторон тянулись многоэтажные панельные дома, коричневые и серые, и в них тепло светились окна, и в каждом происходила своя история, своя судьба. А потом спальные районы остались позади, и перед Таней развернулась другая Москва, горделивая, парадная. Она выступала перед гостями, словно богатая дородная купчиха, нарядная и ароматная, строгая, но щедрая. Появились величественные сталинки, массивные, основательные, с правильной геометрией и скудным чётко выверенным украшением. Затем их сменили особняки и доходные дома, сияющие обновленной краской. Они подсвечивались лампами, из-за чего казались особенно праздничными. Уютно горели окна кофеен, в которых неспеша ужинали гости, с витрин магазинов смотрели слепыми глазами манекены, иные стекла украшали рекламы и плакаты. Мимо них шли люди, и их было так много, что Тане, привыкшей к сдержанному Илибургу, сначала стало чуднО и немного неуютно. Прохожие выбрали в тот вечер легкую одежду, они сами были легкими и свободными, не скованными бессмысленными правилами этикета и тугими костюмами. У входа в парк музыкант играл на контрабасе, и обрывки его музыки долетели сквозь открытые окна.

Олег свернул на третье транспортное кольцо. Москва поражала видами, врывалась запахами и звуками. Не было ни одной минуты, чтобы она не шумела, не шуршала, не пела и не гудела. Таня и забыла, как захватывает столица, как может закрутить в свой ритм и подгонять, подгонять до бесконечности, пока не свалишься без сил.

— Ваш мир, — проговорил Мангон впервые за долгое время, — он прекрасен.

Он посмотрел на Таню, и в глазах его светился искренний мальчишечий восторг, какой он испытывал разве что прыгая по крышам. Это чувство заставляло его лицо светиться, скрывало морщины и следы прожитых лет, делало его по-настоящему живым, намного более человечным, чем когда-либо.

— Это что, — улыбнулась Таня, трогая его за предплечье. — Сейчас ты увидишь настоящие небоскрёбы. Ну же, смотри скорее!

Она подалась вправо, ближе к Мангону, практически легла на него, заглядывая в его окно. В тот момент она не думала о приличиях, острая радость захватила почти всё её существо, и она нуждалась в том, чтобы разделить эту радость с человеком, вдруг оказавшимся самым близким на свете.

Адриан выдохнул смачное ругательство, когда район Москва-Сити предстал перед ним во всем своём величественном великолепии. Башни, светящиеся прямоугольниками окон, взлетали в небо и растворялись среди коричневых мазков облаков.

— Это невероятно, — продолжал Адриан, положив металлическую руку на лохматую макушку Тани. — Весь этот свет… Это топливо вроде тверани?

— Нет, это все электричество, — отозвалась та. — Однажды и в твоем городе так будет.

— Но это же так дорого!

— Не настолько, как у вас. В моем мире электричество проведено почти в каждый дом. Без него остались только совсем старые постройки и глухие деревни. Смотри, а это река Москва.

Река неторопливо несла свои чёрные, словно нефть, воды по закованному в гранит и бетон руслу. На её волнах качались огни города, против течения медленно плыл прогулочный теплоход. С его верхней палубы доносилась музыка и голос ведущего, усиленный колонками. От воды в открытые окна повеяло прохладой.

— Ну что, как тебе? — спросила Таня, испытывая такую глубокую гордость и удовлетворение, будто сама прокладывала русла и возводила небоскрёбы. Мангон посмотрел на неё долгим внимательным взглядом.

— Я видел башни Илибурга, пирамиды Аль-Абура, сады Фахира и Небесного кита северных вод. Я видел саму Великую Матерь, но я не могу припомнить, чтобы что-то так поражало меня, как твой мир, — он протянул руку и убрал выбившуюся белую прядь за ухо Тане. — Теперь я не удивлён, что ты настолько особенная. Вскормленные этим миром не могут быть обычными.

Таня прижала пальцы к щеке в том месте, где её коснулся Мангон.

— Ой, перестань. Мой мир самый обычный. Тут хватает грязи и ублюдков, и их не меньше, чем в твоём. Но жить здесь и правда попроще. Мне бы хотелось показать тебе больше. Высокие здания Сталина, сады, университеты, Красную площадь и выставку народного хозяйства. И музей космоса! Великая Матерь, у вас даже нет названия для науки исследования космоса!

— Хватит хвастать, — коротко рассмеялся Мангон. — У меня и так голова кругом. Ну а что касается времени… Посмотрим, может, я выкрою время.

Они на некоторое время умолкли, глядя в одно окно. Адриан положил металлическую руку Тане на плечо и притянул её ближе. Она старалась не вспоминать о том, что после «важного дела» Мангон вернётся в свой мир и навсегда исчезнет из её жизни. От этого становилось жутко.

— Ну что, понравилась нашему гостю Москва? — спросил Олег с улыбкой, и Таня широко улыбнулась в ответ:

— Он в восторге. Больше не будет задирать нос из-за своего происхождения.

— Татьяна, напомните адрес, куда вас отвезти, — он нажал кнопку на экране смартфона, и навигатор с готовностью выдал строку поиска. — Это где-то рядом с метро Пражская?

При мысли о доме желудок болезненно сжался.

— Да, совсем недалеко.

Пышная парадная Москва осталась позади, уступив место спальным районам. Многоэтажные дома вырастали здесь, как грибы, и порой тянулись, насколько хватало глаз, словно поставленные на ребро кости домино. Эта сторона мегаполиса по-своему впечатляла. Она давала шанс представить, сколько на самом деле людей живёт и работает в столице, обеспечивая днем и ночью её всем необходимым и излишним. Илибург на фоне Москвы казался провинциальным туристическим городком, сонным и неповоротливым.

Наконец Таня стала узнавать не места. Не так, как узнавала проспект Мира или Новодевичий монастырь, а по-настоящему. Улицы, которые мелькали за окном, скверы, дома и даже магазины — все это глубоко проросло в её сердце, сплелось с самой сущностью. А вот и знакомый двор, окруженный с четырех сторон домами. Тополь стоял на месте, высокий, раскидистый. Лавки под ним не было.

Таня заметила, что её трясёт. Дрожь рождалась где-то внутри и распространялась по всему телу. Стучали даже зубы, так что пришлось сжать челюсти. Когда машина затормозила у нужного подъезда, Таня не шевельнулась.

— Это твой дом? — спросил Мангон, и она нервно кивнула. — Пойдём. Я буду рядом.

У подъезда пышно росли кусты, которые к осени покроются белыми ягодками. Если их кинуть на асфальт и быстро раздавить, раздастся характерный щелчок. Края ступенек искрошились, пандус белел свежей бетонной заплаткой. Домофон новый, но код остался прежним. Щелкнул замок, и железная дверь открылась, пропуская в пахучее нутро подъезда. Там было полутемно и прохладно, пахло железом, типографской краской с разложенной по ящикам рекламы, варёной капустой и фастфудом, который кто-то из соседей недавно заказывал. Таня усмехнулась, заметив, как Адриан вертит головой, разглядывает разномастные двери и вытертые коврики перед ними.

— А это — лифт? — он показал на кнопку на металлической панели. — В обычном доме?

— Да, — ответила Таня, нажимая на неё. Раздался шум мотора и дребезг старой кабины. Её так и не заменили. — Вот так богато мы живём.

Шестой этаж. Она даже не задумалась, нажала по привычке. Волнение нарастало и вскоре стало практически невыносимым. Сердце билось, как у кролика, часто-часто, ладони вспотели, пот выступил и на лбу. Он быстро остыл и неприятно холодил кожу. Дышать стало труднее.

«Чёртовы приступы!» — зло подумала Таня и решила, что не позволит панике взять над собой верх. Она старалась не думать о том, что приступы начинаются, не спросясь, затапливая сознание и лишая воли.

Знакомая дверь. Чёрный металл с рамкой. Хромированная ручка «под серебро». Коврик не знакомый, чужой. Таня замерла перед дверью, не в силах пошевелиться.

— Татана, как ты? — шёпот коснулся уха, руки — тёплая и металлическая — легли на плечи.

— Я не могу, — голос оказался хриплым. — А что если… его там нет? У него было больное сердце. Моё исчезновение… Вдруг он не пережил? И там сейчас другие люди, а он… он… — договорить не получалось: ужас сдавливал грудь.

— Тогда я буду рядом, — вкрадчиво проговорил Мангон. Он стоял сзади близко-близко, прижимаясь животом к её спине, будто защищая от всего мира. И от чего бы её защищать в обычном подъезде многоэтажки? Но Мангон что-то знал, чувствовал и не двигался с места. — Дыши глубже. Куда надо нажать? Сюда?

Он дотянулся своими длинными ухоженными пальцами до обычного дверного звонка, и этот диссонанс немного отрезвил Таню. Если уж стало вероятным, что прекрасный Адриан Мангон стоит на пороге её дома, может, и отец жив?

За дверью раздалась знакомая трель звонка, но после неё долгое время было тихо. Таня обмирала, и волнение её стало так велико, что в какой-то момент она просто перестала его чувствовать.

А потом послышались неспешные шаркающие шаги.

— Двенадцать ночь на часах! — мужской голос был едва слышим. — Совсем страх потеряли.

Сердце замерло, а потом сорвалось, отбивая бешеный ритм. Таня обернулась, посмотрела на Адриана.

— Это он! — зашептала она.

* * *

— Кто там? — голос Григория Синицына звучал недовольно, сонно.

— Папа… Папа, это я, — сказала Таня. — Я вернулась.

Ну вот и всё. Сколько ночей она мечтала о том моменте, когда сможет произнести эти слова. Сколько раз шептала их самой себе, цепляясь за память о доме, как за последнюю спасительную веточку. С какой нежностью хранила в сердце образ отца. Наконец дома. И несмотря на волнение, момент оказался разочаровывающе прозаичным: ни фанфар, ни дрожи земли, только подъезд, запах мусоропровода и тусклая лампочка. Какая ирония.

Звякнула цепочка, торопливо повернулась защелка раз, второй. Дверь распахнулась так резко, что Тане пришлось отскочить.

— Танька? — хрипло спросил отец. — Это правда ты что ли?

Отец постарел. Будто прошло не шесть лет, а шестнадцать. На голове волос осталось совсем немного, и те были седые. Лицо избороздили морщины, особо глубокие, горестные залегли вокруг рта. Сам рот кривился на одну сторону, уголок сполз вниз. Но голубые глаза смотрели с простого лица так же проницательно, как раньше. Одет Григорий был в майку и семейные трусы: он забыл, что надо бы натянуть штаны.

Таня была готова разрыдаться. Она смотрела на папу, и сердце её умирало от любви и сочувствия. Еще немного, и она бы сорвалась в настоящие рыдания, но тут Григорий охнул, схватился за грудь, сминая майку, и принялся оседать на пол.

— Папа! — закричала Таня, едва ли заметив, что кричит на драконьем.

Адриан обогнул её и быстро подхватил Григория, не позволив упасть. А Таня замерла, будто парализованная, от страха и растерянности.

— Скорее. У вас есть лекарства? — тон Мангона был деловым и сухим.

— Есть. У папы всегда был валидол. И соли должны быть, — «нашатырный спирт» напрочь выветрился из памяти, уступив допотопным илибургским «солям». — Сможешь дотащить его в комнату?

— Легко, — ответил Адриан. — В какую?

Таня усмехнулась. «В какую». Как будто в старой квартирке в спальном районе Москвы был большой выбор комнат.

— Вон туда, прямо.

Стоило перешагнуть порог, как в нос ударил знакомый до боли запах — родной запах дома. Сколько дорог не пройди, сколько сапоги не топчи, а стоит только почуять его, так сразу все из головы выветривается, и сердце замирает так сладко и так тоскливо. Дом.

Таня тряхнула головой. Не до сантиментов ей было, успеет ещё и рассмотреть родные комнаты, и вдоволь повспоминать. Не снимая обуви, она прошла на кухню и замерла: здесь все поменялось. Исчез знакомый до боли советский гарнитур в крапинку, на смену ему пришли простые пластиковые фасады, которые однако выглядели чистенько и мило. Таня неуверенно протянула руку к дверце, будто та могла укусить, и резко распахнула её. За ней не оказалось привычных чашек, и коробочки с таблетками и заветным флакончиком валидола тоже не было. Паника коснулась её разума липкой ладонью. Что делать? Где искать лекарства?

Таня быстро открывала дверцу за дверцей, мимоходом отмечая незнакомые баночки и кружки, когда из комнаты послышался хриплый голос Григория. Она тут же бросилась к нему.

Отец сидел в любимом кресле, а перед ним на одном колене стоял Адриан с выражением участливого беспокойства на лице. Горел новенький торшер, на экране телевизора мелькали кадры какой-то политической передачи. Таня вбежала в комнату и упала на ковер перед отцом, сжала его пальцы в своих, с тревогой заглянула в лицо.

— Па? Па, как ты?

— Таблетки мои. В серванте. В красной коробочке, — делая остановки между словами, проговорил Григорий.

Таня кивнула и бессознательно передала руки отца Мангону. Тот без лишних слов накрыл сморщенные пальцы своей длинной узкой ладонью. Сервант никуда не делся. Такой денется, подумала Таня, открывая скрипучую дверцу бюро. Тёмно-коричневый чехословацкий монстр, который переживёт и отца, и её, и сам апокалипсис. Теперь в своём темном нутре он прятал лекарства, и там же нашёлся запас сердечных таблеток в красных коробочках.

— Сколько нужно?

— Дай две. Вода тут. На столике.

С тихим щелчком Таня выдавила таблетки из блистера и вместе со стаканом подала отцу. Он закинул их в рот, запил, закрыл глаза. Таня же снова оказалась у его ног, ловила каждое движение, пытаясь уловить признаки критического состояния. Чтобы не опоздать, чтобы не потерять всё. Снова.

— Ты ещё здесь, — сказал Григорий, открыв глаза.

— Конечно, здесь. Я никуда не денусь.

— Денешься, — ответил он с такой спокойной обреченностью, что у Тани зашлось сердце. — Ты часто приходишь. В прошлый раз коня привела, сказала, что это твой жених. Этот-то, — он кивнул на Мангона, который оставался и рядом, и вместе с тем в стороне с тем безупречным чувством такта, который воспитывают с детства в аристократических семьях, — получше коня будет.

Таня не сдержалась, фыркнула, утыкаясь отцу в колени, а он взял её лицо в морщинистые руки и поднял к себе.

— Дай посмотрю на тебя, пока сон не закончился.

— Па, это не сон. Я вернулась. Честно, па, — повторяла Таня, гладя его руки на своих щеках. А он только качал головой, и стало ей совсем невыносимо. Тошно так, что хоть сердце из груди вырывай. Она издала сухое рыдание, женское, безутешное. А потом слёзы полились из глаз нескончаемым потоком. Таня бросилась в руки к отцу, обняла его за шею, прижалась со всех сил и отдалась плачу. Цеплялась за майку, вдыхала знакомый запах, и отец обнимал её крепко-крепко, как тогда, в детстве.

— Вернись ко мне, я скучаю, — повторял он не своим голосом, а Таня вторила ему:

— Я здесь, я уже вернулась. Я здесь, посмотри же на меня.

Небо посветлело. В промежутке между домами показалась розово-желтая полоса восхода. Город притих, как бывает только перед самым рассветом, и всё равно через открытое окно доносился далёкий шорох шин. В ветвях тополей зачирикали отчаянные птички.

— Па, тебе бы поспать, — сказала Таня. Она снова сидела у него ног. Слёзы высохли, оставив после себя облегчение и усталость. Григорий то и дело закрывал глаза и ронял голову на грудь, но потом просыпался и в панике искал её руку.

— Нет, тогда ты уйдёшь.

— Не уйду. Хочешь, я буду сидеть рядом и держать тебя за руку?

— Вот ещё, — ответил Григорий и, крякнув, поднялся из кресла. — Что я, больной что ли?

— Ты мой папа. Самый лучший на свете, — Таня обняла его руку, прижалась щекой.

— Скажешь тоже, — усмехнулся отец. — И всё-таки, когда ты стала у меня такой рёвой?

Он уснул, стоило только положить голову на подушку. Таня посидела рядом, а потом, когда отец захрапел, вышла на кухню.

* * *

Мангон стоял у окна и смотрел на город, окутанный легкой предрассветной дымкой. Справа пролегал проспект, закатанный в новый асфальт, черный, словно обсидиан, и на перекрестках мигали светофоры. Над ними летел самолёт, оставляя за собой след, ярко-жёлтый в лучах невидимого ещё солнца. В редких окнах зажигались огни: люди уже начали просыпаться на работу. И Мангон посреди русской обыденности казался таким нереальным, невозможным, что и мир вокруг становился чуть менее обычным.

Он обернулся, услышав шаги. Таня встала рядом, обхватив себя за плечи. Её знобило, как бывает ранним утром после бессонной ночи.

— Вот уж никогда не думала, что буду стоять с тобой на кухне и смотреть в окно, — усмехнулась она. И всё-таки было так славно делить с ним волшебство рассвета на российской кухне, когда всякая броня становится как будто мягче и люди становятся настоящими, болезненно искреннимию

— Ваш мир… В нём нет магии, — с удивлением проговорил Мангон.

— Конечно, нет. И в твоём я её особо не видела.

— Нет-нет, на Лурре полно магии. Мы называем её осси. Это золотое свечение, словно светлячки, которые плавают в воздухе и сбиваются в стаи. Люди потеряли дар к магии почти пятьсот лет назад, но сама она никуда не исчезла. И мы, драконы, её хранители. Мы не можем творить волшебство, но постоянно взаимодействуем с осси, пропускаем его через себя, чтобы сохранить в нашем мире. Возможно, — Адриан задумался, — в вашем мире просто не осталось существ, способных её хранить?

— Ну, драконов у нас никогда не было, — ответила Таня.

— Хранителями могут быть не только драконы. На Лурре это были эльфы, и терринги, и гномы с гоблинами, и многие, многие другие существа. Но после предательства людей все исчезли и остались только мы, — он вздохнул и посмотрел на небо. Самолёта больше не было, от него осталась только полоса, растворяющаяся в светлеющей синеве.

— Ты говоришь, что магии нет, а как же порталы?

— А, это ремесло. Насмешка над былым величием. Мы нашли много магических книг, но расшифровать почти ничего не удалось. Главы о порталах — немногое, что у нас есть. Их творят по инструкции, как по рецепту, не понимая до конца, что делают, — Адриан помолчал. — И все-таки он невообразим. Твой мир, — как завороженный, выдохнул он. Голос его звучал тихо и мягко, легко касался слуха, словно поступь кошачьих лап по ковру, вызывая мурашки. — То, что я увидел сегодня, не являлось мне в самых смелых фантазиях. Столько машин, столько света и электричества. А театральный передатчик на стене?

— Это называется телевизор, — улыбнулась Таня. — Работает на принципе радиосигналов. Вы уже научились передавать звуки, так что до изображений осталось недалеко.

Мангон повернулся к ней, тронул за подбородок. Таня смотрела в его змеиные янтарные глаза, мягкая из-за усталости, слёз и проклятого рассвета, и голова шла кругом, а губы начало покалывать от желания. Ах, если бы он коснулся её губ! Ей так хотелось в то утро его близости, когда он вот тут, рядом, а Илибург со всеми проблемами так далеко…

— Мне пора. В полдень, в десять часов, меня ждёт важный человек.

Таня почувствовала разочарование, такое острое, что слёзы снова подошли совсем близко, и она их с усилием проглотила. Тем обиднее было, чем яснее Таня понимала: Адриан при всём своём опыте спокойно прочитал её желание. Прочитал и ничего не сделал.

— В моём мире полдень — это двенадцать часов, — коротко сказала она.

— Хорошо. Я буду знать, — Мангон примирительно улыбнулся. — Я рад, что с твоим отцом всё хорошо. Он хороший человек. Береги его.

Таня кивнула, до крови кусая внутреннюю поверхность щеки.

— Ты придёшь ещё? Попрощаться? — спросила она, а потом добавила быстро: — Я бы хотела немного показать тебе мой мир.

Мангон поднял брови, будто она спросила о чём-то странном.

— Конечно. Я должен вернуться через два дня, послезавтра в ночь. Техномаги всё приготовят. Так что завтра я могу попросить Олега, и он привезёт меня сюда.

— Да, — Таня согласилась слишком поспешно и радостно, — попроси его! Я покажу тебе… метро. И мороженое. И кино. Всё!

Мангон тихо рассмеялся.

— Договорились. А сейчас отдыхай. Иначе тебе на завтрашнюю прогулку не хватит сил.

Таня проводила его в прихожую, открыла дверь. Мангон обернулся на прощание, замер в полумраке прихожей. Не потянулся, не дотронулся даже. Пожелал добрых снов и ушёл по лестнице вниз. А Таня ещё стояла некоторое время, слушая стук его каблуков и борясь с желанием броситься следом. Глупая несчастная девчонка. Ругая себя за слабость, она захлопнула дверь и повернула защёлку.

В квартире стало совсем тихо. Таня вошла в родительскую комнату. У кресла валялись её сапоги из мягкой кожи с металлическими украшениями в виде крыльев, такие чужие в этой московской квартире. Схватила их, желая убрать с глаз долой. Подошла, проверила, как отец. Дышал ровно и спокойно. Наклонилась, прижалась губами к тёплой лысине. Потом распрямилась и осмотрелась: что же теперь делать?

В её комнате было всё так же, как шесть лет назад, словно она вышла за хлебом, а не попадала в чужой мир. На столе лежали университетские тетради, учебник по математическому анализу и билеты на музыкальный фестиваль. Он должен был состояться в парке Горького, и Таня мечтала посмотреть на выступление группы Би-2. А вот как всё получилось. На стене висело расписание занятий и тренировок, рядом — новая схема питания для набора массы. На спинке кресла мёртвым флагом повис старый кардиган. Тане стало немного жутко от того, что её комната осталась в таком же виде, в каком она её оставила. Это место превратилось в мемориал живой ей.

Отогнав жуткие мысли, Таня нашла в шкафу белье и перестелила постель. Кто знает, может, и простыни отец не менял шесть лет? Это было похоже на правду. Она достала слежавшиееся белье и перестелила постель, после чего наконец залезла под одеяло и окунулась в прошлое, словно в тёплое море. Оно пахло стиральным порошком, деревянной стенкой кровати, зеленью и парами бензина из окна, нотками папиного одеколона. Детством.

Не успев как следует насладиться забытыми ощущениями, Таня провалилась в сон.