Глава 12 · Однажды мы все возвращаемся домой

Таня замерла на коленях перед Лекниром, чувствуя, как внутренности сковывает ужас. В голове зазвенело. Надо было обернуться, посмотреть, вот только не было никаких сил. Может быть, Лекнир выстрелил не в Адриана, а в неё, поэтому она не может двигаться? А может, её сердце остановилось. Ей даже не было больно, осознание ещё не наступило, и всё её существо восставало против этого осознания. Адриан не мог умереть, иначе небо её мира рухнуло бы.

— Это невозможно… — хриплый шёпот Лекнира.

Таня вскинула голову и увидела его удивлённое лицо, худое, вытянувшееся. Он выглядел несчастным, и в воспалённых глазах дрожала влага. Влекомая тщетной надеждой, Таня быстро обернулась и так и застыла на коленях перед поднимающимся драконом. На нём не было ни царапины, а смятые в лепёшки пули валялись на грязном полу. Мангон стряхнул с крыльев камни и крошево, попробовал опереться на протез — получилось не с первого раза, а потом поднялся во весь свой рост, демонстрируя хищное великолепие тела.

Таня не могла бы сказать, сама ли она вспомнила тот случай, а может, этот образ ей послал Мангон или сама Великая Матерь, но перед её взором встал солнечный зимний день. Она бежала по крышам, и под сапогами гулко дребезжали старые жестяные листы. Воздух резал горло запахом сырого железа, мазута и копоти. Из разбитых дымоходов валил вонючий пар, влажный и липкий. Где-то за спиной остались Призраки, Кэлин и Рому, в воспоминаниях слышались их далёкие голоса, но куда ближе — окрики жандармов. Руку ей жёг футляр с настоящим сокровищем — вольфрамовыми пулями, смертью драконов. Жандармы вот-вот должны были настигнуть её, она чувствовала спиной их жадные пальцы, готовые в любой момент схватить её, сдёрнуть с крыши. Таня повернула голову и увидела его — Тень. Он также бежал по крышам соседнего дома, рядом, но оставляя пространство для манёвров. Вот оно, простое решение. Таня подкинула футляр в руке, прикидывая вес, и бросила через проулок на крышу соседнего дома. Замочек насмешливо блеснул в лучах солнца, и вот длинные пальцы Тени, затянутые в перчатки, легко сомкнулись вокруг него. Пойман. А позже, в переулке, когда лёгкие пылали от бега, а губы от неразумного поцелуя, Тень легко вытряхнул футляр из рукава и протянул ей: «Ты кое-что забыла». Кэлин проверил: пули были на месте. Только… какие пули.

— Ты подменил их! — закричала Таня радостно и зло. Он знал, он был готов, и обвёл их вокруг пальца. Ах, какое облегчение, что Адриан так невыносим!

Дракон склонил голову, как будто улыбаясь, но длилось это всего мгновение. В следующее он уже задрал голову, с тревогой вглядываясь в светлеющее небо. Где-то там, в вышине, парил старый Эрон, безумный, опасный. Адриан бросил последний взгляд на Таню — она поняла всё, решительно нахмурилось, пусть сердце всё ещё ныло от пережитого ужаса — и, резко оттолкнувшись от земли, вылетел в пробоину в потолке. Несколько кусков отвалилось от свода, упали на пол, подняв облако пыли, но никого, к счастью не задели.

Таня выдохнула. Жив. Значит, можно и ей заняться делами.

— Лекнир, — она обернулась, хищно улыбаясь. — Ты мне надоел, честное слово.

Лекнир стоял, опустив руки. На лице ни злости, ни холодной язвительности — только бесконечная усталость. Он поставил на Филина и на свою ненависть всё, что у него было. И проиграл. Его повелитель оказался мерзкой крылатой тварью, храм — разрушен, подчиненные — кто разбежался, кто арестован, а идеалы… Возможно, с ним остались его принципы и его мечты о мире без драконов, но теперь они померкли, треснули, облупились, как старое полотно. Смерть в когтях дракона или наручники на запястьях — это не имело больше никакого значения.

— Ох, Великая Матерь, на тебя даже злиться невозможно. Капитан! — крикнула Таня. — Арестуйте Лекнира и отправьте в «Красный камень».

Жандарм послушно отделился от толпы, подошёл к алтарю. Схватил Лекнира за сюртук, резко развернул к себе спиной, и тут у Лекнира подогнулась больная нога, и он наверняка бы рухнул, но жандарм вздернул его вверх, не давая упасть. С тихими щелчками закрылись наручники. Жизнь Лекнира отныне не представляла ни интереса, ни опасности.

Таня повернулась к Призракам. Они стояли на месте, пыльные, потрёпанные, но живые. Клёша всхлипывала, Анка гладила её по голове, и в глазах девушки больше не было презрения. Она смотрела на Таню… с восхищением? Что увидела эта маленькая храбрая сирота в беловолосой женщине дракона, что так её поразило? Таня не знала, да и спрашивать было ни к чему.

— Выходите через боковые двери, — велела она. — Возьмите только то, что не будет вам мешать идти. Всё остальное оставляйте. Я не знаю, что будет дальше, и вам нужно найти безопасное место.

Кэлин смотрел мрачно, но не спорил. На его щеке краснела свежая царапина, длинная, яркая, но кровь уже начала подсыхать. В этот момент вперёд вышел Мирча.

— Ты не можешь приказывать нам, что делать! — начал он. — Ты предала нас и не достойна…

Таня тяжело вздохнула. Иногда приходится выбирать, даже если не осталось ни сил, ни желания. И как бы ни хотелось сохранить остатки тепла, иногда нужно распахнуть окна в холод, чтобы прогнать болезненную духоту. Она потеряет Призраков, уже потеряла. Зато они спасутся, а вместе с ними и худенькая Анка, и насупленный Тома, и перепуганная Клёша. Поэтому Таня сгребла Мирчу за грудки, притянула к себе и проговорила негромко, но очень чётко:

— Я тебе не подружка, ты ещё не понял. Я говорю от имени генерала драконов, — и потом, обращаясь к остальным: — Бросить свой скарб и вон из храма! Это приказ.

Она отпустила Мирчу, и тот попятился. Откуда-то сверху раздался страшный рёв. Он прокатился по храму, словно шаровая молния, заставив людей, которые еще не успели сбежать, снова запаниковать. Таня подбежала под пролом в потолке и посмотрела наверх. В небе, затянутом тучами, подсвеченными золотом рассветных лучей, столкнулись два дракона. Они сцепились в смертельной схватке, крылья их рвали воздух, они тянулись к глоткам друг друга и рычали, ревели так, что дрожали стены. Эта сцена была страшной в своей первобытной дикости и неукротимости.Она обнажала истинную природу драконов, и люди, привыкшие к тому, что их правители сдержанны, в ужасе бежали.

Таня с беспокойством глянула в небо, потом осмотрела храм. Людей осталось совсем немного, даже Призраки наконец выбирались из каменной ловушки. На полу остались пострадавшие, некоторые из них не пережили возвращение дракона.

— Капитан, справитесь? — спросила Таня, хлопнув жандарма по плечу.

— Всё под контролем, тэссия, — откликнулся он, признавая её право отдавать приказы.

— Мятежники арестованы?

— Некоторые скрылись в подвалах, но мы их найдём.

— Полагаюсь на вас, капитан, — сказала Таня. Нашла глазами Регавика, кивнула ему. Он все понял без слон: на этом её дела в храме были завершены.

Таня выбежала на улицу, задрала голову. В небе все продолжалась схватка. Драконы сталкивались, кружились, кусались и царапались, а потом разлетались, чтобы подготовиться к новой стычке. На улицы высыпали люди. Стояли, подняв головы, прислонив руки к глазами на манер козырьков. Таня скрипнула зубами: развлечение всегда для них дороже жизней.

— Уходите по домам! — закричала она. — Прячьтесь! Тут опасно!

— Татана!

Таня резко обернулась, и сердце её замерло. Жослен. Обеспокоенный, золотые волосы облаком окружают лицо, рубашка не заправлена в брюки, поверх — какое-то странное пальто. Явно собирался впопыхах, накинул, что попалось под руку, и всё же в этом своём нелепом виде он был особенно живым. Подбежал, Таня ткнулась в его грудь: не то короткое объятие, не то мягкий удар как укор.

— Что ты тут делаешь? Здесь опасно.

Жослен взял её руки, сжал локти.

— Что произошло, Татана? Что с нашим храмом? — спросил он.

У Тани рвалось сердце. Вся работа Жослена, то,что вытаскивало его из пучины серых однообразных будней и горя от потери жены — всё рушилось, крошилось, горело. С неба снова раздался громоподобный рык, и Жослен рывком прижал Таню к себе, закрывая её голову руками, неосознанно и быстро, а сам задрал голову, вглядываясь в серо-золотой купол.

— Раздери меня Бурунд… — проговорил он.

Передышка закончилась, и драконы с новой силой кинулись друг к другу. Пепельный, Эрон, стукнул чёрного лапой, спил протез, и тот, кувыркаясь, полетел вниз. Адриан зарычал, извернулся, стараясь достать до спины противника. Эрон извернулся, глянул вниз. Увидел площадь, заполненную людьми, и устремился к ней, словно огромный камень. Люди закричали, рванулись в разные стороны, принялись сталкиваться и ругаться. Кто-то толкнул Таню в спину. Жослен поволок её в сторону, ругаясь то на драконьем, то на родном ларошском.

Адриан не дал рону рухнуть в толпу. Он поднырнул под пепельного дракона, прошелся шипами по его животу, подкинула вверх. Таня выбралась из объятия Жослена. Времени не было.

— Уходи, — попросила она, но тон стал вдруг приказным. — Уходи, умоляю, иначе я прикажу жандармам арестовать тебя!

— Мои ребята, мои художники? Что с ними?

Таня посмотрела в лицо другу. Не уйдёт же, видит Великая Матерь! Вздохнула.

— Я видела несколько человек. С ними жандармы, их вывели через северные двери. Да, давай, беги, — Таня закатила глаза, ненавидя Жослена за упрямство. — Не смей умереть! Иначе я тебя у самой Матери найду!

И тут она увидела в небе ещё одного дракона. Красная точка стремительно приближалась, обретала знакомые черты, и вот его уже ни с кем нельзя было спутать.

— Денри! — завопила Таня, что есть сил. Голос её хрипел и срывался, горло саднило. Она замахала руками. — Денри!

Красный дракон услышал. Или почувствовал. Склонил голову, а потом резко начал снижаться. Людей к тому моменту на площади уже почти не осталось, а те, кто остался, сбежали при виде ещё одного чешуйчатого монстра. Денри не остановился до конца, спланировал на площадь, подставляя крыло, и Таня по нему забежала на спину. Денри оттолкнулся от площади, тяжело заработал крыльями и снова взлетел. Таня фиксировала ноги уже на ходу, рискуя свалиться в любой момент, но спину друга она знала, как собственные пальцы. Она нашла нужные чешуйки почти не глядя, отогнула их, просовывая ноги и прижимая сверху чешуёй. На пару мгновений её грудь залила глубокая благодарность: Денри не бросил её на земле, не признал слабой, а взял с собой в небо сражаться за Илибург. И Адриана.

Но для сантиментов не осталось больше ни времени, на прав. Битва приближалась, Адриан и Эрон сцепились, изрыгая дым и пламя, и до них оставалось всего ничего. Таня сердито сдернула с себя куртку, бросила её вниз. Зажгла в груди огонь, который вспыхнул легко, будто вечность этого ждал. А может, так оно и было. Держась одной рукой, в другой Таня сформировала огненный шар, горячий, пульсирующий, как сердце дракона. Страх сковал плечи, сжал горло, но в пальцах горел огонь, а значит, Таня покажет Эрону, чего стоит пророчица Великой Матери.

* * *

Денри влетел в схватку сразу, не примеряясь и не раздумывая. Его когти прошлись по спине Эрона, отбрасывая его от Мангона. Эрон кувыркнулся в воздухе, и тут же Таня направила в противника огненный шар. На удивление, пепельный дракон дёрнулся, будто огонь мог прожечь его чешую. Издав радостный вопль, Таня принялась формировать второй.

Эрон развернулся, замахал огромными крыльями, отлетая подальше, так, чтобы видеть новых врагов. Его рёв сотряс воздух, от вибрации у Тани свело живот. Великолепный, древний, смертельно опасный дракон. Как же жаль, что он — враг. А в следующую секунду не осталось возможности и на эти простые размышления: Эрон пошёл в атаку. Мангон и Денри, коротко переглянувшись, разделились: один пошёл вверх, другой вниз. Только и Эрон был не так прост: он ловко ушёл от когтей Адриана, и тот врезался в Денри. Таня едва не улетела со спины, ей пришлось прижаться к горячей чешуе, впиться в неё пальцами, ломая ногти. Сердце сделало кульбит, в висках стучала кровь, а драконы уже заходили в новую атаку.

Адриан осторожничал. Таня это заметила не сразу, только когда они с Денри оказались бок о бок, и вместо того, чтобы врезать по пепельной туше со всей силы, Адриан мазнул взглядом по Тане и едва попал по Эрону лапой. Таня закусила от досады губу и тут же отправила в Эрона следующий огненный шар. Она должна была догадаться, что станет только помехой в воздухе, что она слабая, хрупкая, бескрылая… слишком ценная для Адриана. Но Таня не подумала. Взлетела, гонимая адреналином, и страхом, и чувством собственной неуязвимости. Ей хотелось в небо, в драку, на равных и бок о бок.

Клыки Эрона пролетели в сантиметрах от её спины, кожу обдало смрадным, обжигающим дыханием. Рыкнул Адриан, бросился вперёд — и в пылу гнева не рассчитал. Когти Эрона рассекли обрубок его левой лапы.

«Великая Матерь, взываю к тебе», — Таня потянулась к богине, выше людей, драконов и облаков.

Денри кинулся вперёд, описал шипастой головой круг — Таня едва успела среагировать на знак, припасть к спине, уцепиться за выступ — и штопором поднырнул под живот Эрона, пытаясь дотянуться до его бледного живота. Ему удалось оставить пару царапин, дымящаяся кровь прыснула на лицо Тани. Её замутило.

«Великая Матерь, самое время вмешаться!»

Казалось, молодые драконы должны взять числом, но Эрон держался. Он не только крупнее и опытнее, он накопил в себе невиданную силу. Пламя его проникало под чешую, рёв сбивал с крыльев, сам ветер подчинялся ему. Адриан бросался снова и снова, но всякий раз нарывался на когти и клыки.

Эрон взвыл, и Мангон отлетел, едва удержавшись в воздухе.

«Матерь, ты где, раздави тебя каток⁈» — мысли в голове Тани пульсировали, жгучие, воспалённые. У Эрона было порвано крыло, кровоточил живот, а на морде не хватало чешуек, но вопреки всему он побеждал. Он повернул огромную голову и посмотрел прямо на Таню, которая снова собирала в руке пламя. И как будто… улыбнулся.

Эрон устремился вперёд, поймал шальной поток воздуха и ухватил Денри, который не успел увернуться. Страшные когти прошлись по его спине, высекая искры, зацепились за чешуйки, словно крючки. Он поймал Денри! Таня обернулась, с ужасом наблюдая, как красно-оранжевое покрытие окрашивается бордовым, а потом Эрон сжал лапу и как следует тряхнул Денри, вырывая у него чешую с мясом.

Таня попыталась ухватиться взмокшими ладонями за выступы, но куда там. Её выбросило, словно куклу. Чешуйки, что придерживали ноги, распороли штаны и кожу под ними. Секунда — и Таня оказалась в воздухе, зависла на короткий миг, и страх сжал её внутренности. А потом она начала падать.

Время сначала остановилось, а потом помчалось, как безумное. Воздух вырвал из лёгких крик и проглотил его. Таня не слышала собственного голоса, только тонкий свист вокруг, будто сам рассвет взвизгнул от ужаса. Мир перевернулся. Небо слиплось с землёй, а потом исчезли сами понятия «верх» и «низ».

Сначала был только холод, бьющий по лицу, как ледяной кнут. Затем — острый, хищный ужас: «Я не знаю, как остановиться!». Не за что зацепиться, некуда дотянуться. Пустота схватила её, как зубастая пасть, и держала.

Мысли в исступлении бились в голове: «Это всё. Сейчас. Я разобьюсь. Я не успела…»

Её пальцы судорожно сжимали воздух. Мышцы дернулись — напрасно, тело не слушалось. В животе взорвался комок тяжести, от которого подступила тошнота. В висках билось: быстрее-быстрее-быстрее. Она чувствовала, как разлетаются волосы, как разрывает кожу обжигающий ветер, но боль отодвинулась куда-то назад — остался только голый страх.

А наверху: драконы. Оба — её. Оба кинулись было вниз, но Эрон воспользовался их страхом и паникой. Он налетел коршуном, мешал устремиться вниз, вгрызался, цеплялся и рвал. И Таня успела зло подумать: «Хватит обо мне!…» — когда её тело перестало ей подчиняться.

А потом всё оборвалось. Словно чья-то чужая бесплотная ладонь легла на сердце и сжала его. Мир почернел. Таня почувствовала, как исчезает — не тело, не сознание, а сама она, — сжимается в незначительную искру, и тут же эта искра озарилось пламенем.

Великая Матерь пришла.

Это было не больно, это было больше, чем боль. Её обожгло изнутри, не столько плоть, сколько саму душу, будто сдернули кожу, оставив её голой и трепещущей. Богиня вселилась в её тело, в разум, в саму суть Менив-Тан. Таня сразу поняла, что она слишком мала для такого. Словно в крохотную глиняную чашу залили кипящее железо.

«Вот оно, вот как это должно быть…» — успела подумать она, сквозь страх, ужас и — о, Матерь! Восторг. В последний миг, когда тело ещё хоть как-то отвечало её воле, Таня закрыла глаза и шепнула мысленно: «Ну наконец-то…»

А открыла уже не она.

Глаза — красно-оранжевые, в которых мерцало небо, кровь и огонь. Падение замедлилось, хрупкое тело зависло, как насмешка над законами мира. Таня осталась внутри, сторонним наблюдателем в собственном теле. Она одновременно была и не была, ощущала и видела — и всё это сквозь призму великой, яростной, беспредельной воли.

Внизу прибавилось людей. Они пересматривались, галдели, показывали пальцем. Волновались и боялись. Были в восторге.

Сражение ещё продолжалось какое-то время. Адриан рвался, вырывался из захвата, стремясь вниз, за Таней. Денри бил в спину Эрону, царапал крылья. Таня — та часть её, что осталась и наблюдала — чувствовала, как каждый их взмах отдаётся внутри, как их паника, гнев и отчаяние цепляются за остатки её собственной воли.

И вдруг красный дракон замер. Его глаза, налитые золотом, встретились с её — с чужими, но всё ещё родными.

— Менив…? — имя сорвалось, тяжёлое, почти шипящее, вязло между клыков, будто ему самому больно было ему произносить.

Адриан обернулся. Таня — или Великая Матерь? — ощутила, как в его сердце что-то надломилось. Горечь. Понимание. Облегчение. Он понял. Он так долго боялся этого момента, и теперь он настал.

А за ним понял и Денри. Его взмах замедлился, когти дрогнули. Печаль, растерянность и преклонение — всё смешалось в нём, как в огне.

И только Эрон продолжал метаться, бросаясь грудью на соперников. Он не хотел видеть. Не мог принять.

— Хватит! — потребовала Великая Матерь. — Ты принёс и так много бед, Эрон.

Её голос разлетелся над ареной, наполнил собой дрожащий воздух. Он срывался с Таниных губ, но был чужим, гулким, строгим, будто чья-то вечная, непоколебимая воля заставила ткань мира дрожать. Пепельный дракон застыл, развернул окровавленную морду. Его глаза пылали тревожным светом, и Таня через богиню ощутила… ошеломление, обиду и ужас. Он боялся — о, как же он боялся!

— Ты… — прошипел Эрон сквозь дым.

— Неужели ты думал, что я тебя не найду? Глупец. — Голос её был холоден, как металл, и горяч, как огонь, пересекающий пустыню ночью. — Ты обманул меня с ритуалом. Подсмотрел, как испытание проходит Борка. Не пожалел девчонку, разыграл спектакль. И после этого надеялся уйти от наказания?

Таня чувствовала, как в груди Эрона ёкнуло что-то маленькое, жалкое. Она с удивлением поняла,что за этим стальным, наглым, безумным зверем прятался кто-то, кого было страшно увидеть даже ему самому.

— Ты спрятался под рясу этому лицемеру, Единому, — голос усиливался, собирая бурю, — скрылся среди его сладких пророчеств. Умно, Эрон. Но Мать твоя умнее.

И Таня ощутила это целиком — не только словами. Великая Матерь не просто говорила. Она пронизывала. Она ломала внутри него последние щиты. Таня — та, что осталась там, внутри — ощущала этот страх, эту дрожь, как свою. Её наполнило странное удовлетворение. И ужас от того, что это удовлетворение — тоже не её.

— Ты не можешь… — отвечал Эрон. — Ты не должна!

— Что, сын мой? Существовать? Жить? — Великая Матерь растянула губы Тани в улыбке, и та вдруг поняла, что богиня наслаждается её телом, слабым, хрупким… до боли живым в своём несовершенстве. Ей нравилось чувствовать себя смертной, ощущать ледяные прикосновения ветра на щеках, вдыхать горький запах дыма.

— Всё равно! — зарычал Эрон. — Я в своём праве! Я не раб, не я писал законы и не обязан их соблюдать. Я величайший из правителей, и этот мир будет принадлежать мне!

Денри оскалился, но Матерь остановила его одним движением пальцев.

— Я устала от твоих капризов, сын! — она нахмурилась, внутри нарастал гнев, выжигая Таню изнутри. — Твоё место на Звёздных островах.

— Я не буду там гнить заживо! — Эрон отлетел назад, готовясь к нападению. — Может ты и богиня, но ты в теле глупой потаскухи. Сегодня люди увидят, как я одержу победу над богом!

Таня ощутила безграничную усталость и раздражение. Эрон рванул вперёд, огромный, быстрый, но Матерь выкинула руку вперёд, и он резко остановился, будто наткнулся на невидимую преграду. Завис, вытаращив страшные змеиные глаза, размахивая хвостом. Таня почувствовала, как между пальцев левой руки бьётся пылающее драконье сердце, как будто она и вправду держала его. Великая Матерь сжала её пальцы, и Эрон распахнул зубастую пасть, захрипел. По губам покатилась кровь, бусинами закапала на землю.

— Ты разозлил меня, сын. Твой путь сегодня окончится.

Таня чувствовала, как сопротивлялся Эрон изо всех своих нечеловеческих сил. Всю волю к жизни и власти он вложил в последнюю борьбу, но был обречён. Танины пальцы, хоть и не сжимали настоящего сердца, раскраснелись и покрылись пузырями ожогов, а Великая Матерь всё сжимала их, и сердце Эрона билось неровно, с перебоями, отчаянно и рвано. Удар. Пауза. Удар. Удар. Молчание…

Челюсть пепельного дракона безвольно отвисла, глаза подёрнулись дымкой. Великая Матерь разжала руку, как будто отпуская его, и Эрон полетел, кувыркаясь, на землю. Он падал тяжело и беззвучно, словно вырванный из неба кусок старого мира. Его крылья беспомощно трепыхнулись раз, другой — и бессильно обвисли вдоль тела. Пепельная туша, в которой ещё недавно клокотала древняя, страшная сила, теперь казалась просто обугленным мясом, обросшим костью и кровью.

Люди на площади молчали, не в силах даже закричать. Кто-то споткнулся, кто-то уронил оружие. А Таня — та, что осталась внутри — видела, как от его пасти тянется слабая струйка дыма.

Эрон грохнулся на храмовую площадь с таким звуком, будто рушился весь город. Камни прекрасного портала рассыпались, словно игрушечные. Столб пыли взвился в воздух, пропахший кровью и палёной плотью.

Великая Матерь обернулась внутрь Тани, посмотрела на неё ласково и печально, нежно провела когтистой лапой по обуглившейся душе.

«Прощай», — сказала она и покинула несчастное тело.

* * *

Адриан был бессилен. Там, где свершалась воля Великой Матери, не было места ни его гневу, ни его желаниям. Внутри росли отчаяние и горечь, когда он наблюдал за тем, что делала с Татаной Великая Матерь, но помочь он не мог. Знал ведь, знал с той самой минуты в тюрьме, что этим всё закончится, но надеялся. Поистине надежда — удел слепцов.

Смерть Эрона не вызвала в нём сожаления. Старик сжёг в его душе последние остатки уважения и сочувствия, оставив только усталость. Его туша свалилась на храм Единого, но Адриану было всё равно, он следил за Татаной. Вот она замерла,будто обратилась внутрь себя, а потом вздохнула и медленно закрыла глаза. Всё закончилось: для Илибурга и для неё. Тело Татаны после того, как его покинула Великая Матерь, не рухнуло на землю, а на глазах у изумленной толпы опустилось мягко, словно перо. А вслед за ним — черный дракон, словно воплощение провожающей в последний путь Тени.

Адриан обернулся на земле, оставшись в одних джертовых брюках, но едва ли его нагота смущала его, ровно как не смущал потерянный протез, измочаленная в кровь культя, ноющие кости, укусы и царапины. Внутри горел огонь, и даже дождь, обрушившийся с исстрадавшегося неба, не принёс облегчения. Босой, Адриан брёл мимо тела отца, когда услышал хриплый голос:

— Ад… риан…

Вместе со струйкой дыма из окровавленной пасти вырвалось его имя. Адриан замер, распахнув глаза.

— Адриан… Даже бог… не смог… — выговорил Эрон и закашлялся. Или рассмеялся — кто уж тут разберёт.

Это он, Эрон Мангон, вдруг понял Адриан. Он во всем виноват. В том, что гибли люди, а другие шли в мятежники, теряя благополучие, дом и свободу. В том, что Адриан лишился Серого Кардинала и спокойного сна. В том, что Татана… она…

Адриан развернулся на пятках и направился в храм. Люди смотрели на своего правителя-дракона, по обнажённой спине которого, как плети, лупили струи дождя, камни впивались в босые ноги — ему было всё равно. Там, среди груды разорванной одежды он нашёл револьвер с черной перламутровой ручкой. И так же широким шагом вернулся на храмовую площадь, где лежал огромный пепельный дракон. Он ещё дышал, тяжело, со свистом, но раз за разом его бок поднимался и опадал всё тяжелее. С неба вместе с дождём падал пепел. Откуда он только взялся? Адриан встал напротив морды так, чтобы отец видел его.

— Адриан…

— Ты мне приготовил подарок, отец. Помнишь? Послал мальчишек за пулями, — одним движением Адриан откинул барабан и одну за другой вставил два патрона с красной узорчатой оболочкой. С щелчком барабан закрылся. — Волчья пена. Помнишь?

Змеиные глаза Эрона широко распахнулись, и в них плескалась жидкая лава истинного первородного страха. Он знал, что это не блеф, что это — конец.

— Ты… не посмеешь, — Эрон попробовал пошевелиться, но только дернул лапой. — Я твой отец!

Адриан поднял руку с зажатым в нём револьвером. Его взгляд встретил взгляд отца, и в том больше не было власти, только мольба.

— Не стоит бояться, отец. Это всего лишь подарок.

Бам! Звук заметался по площади, отражаясь от стен. Бам!

Два выстрела прозвучали один за другим. «Волчья пена» и впрямь плавила драконью броню. Пули вошли аккуратно между глаз пепельного дракона, оставив после себя отверстия, которые тут же наполнились дымящейся кровью.

Адриан отбросил револьвер, словно ядовитую змею. Тот со стуком упал на плитку, прокатился в сторону, и стоило Мангону отвернуться, как зеваки набросились на трофей. Адриану было всё равно. Спотыкаясь об острые камни, он брёл туда, где лежала Татана, белая, перепачканная сажей, с обожжёнными руками и потухшей татуировкой. Пепел облепил её щеки, шею и грудь подобно ритуальному раскрасу, что наносил Адриан перед траурными служениями.

Адриан замер над ней. Несмотря на крепкие мышцы, выступавшие под белоснежной кожей, Татана казалась хрупкой, переломанной, не совсем настоящей. Её ресницы не дрожали. Губы, которые могли так красиво улыбаться, застыли в последнем выдохе. Адриан требовалось несколько секунд, чтобы осознать, потому что ужас реальности не умещался в сердце. А потом из груди его вырвался не то стон, не то хрип, едва сдерживаемый, но полный боли и горечи настолько, что если бы кто услышал его, сам задохнулся бы от тоски. Адриан рухнул на колени, на камни и грязь, подхватил Татану, прижал к груди. От неё пахло огнём, и сажей, и яблоками. Адриан приложил дрожащую руку к её груди, потом шее — тщетно, тело оставалось глухим и пустым. В груди расползалось ледяное колючее отчаяние. Он огляделся, ища помощи и поддержки, и тут заметил осси. Крупицы магии всегда вились вокруг него, дракона-хранителя, и он привык к ним, как привыкает пастух к мошкаре. Но не в этот раз. В отчаянии Адриан принялся сгребать всю осси, что была щедро разлита в воздухе. Он тянул золотые ускользающие завитки и пропускал их сквозь тело Татаны. Ещё, больше, больше! Адриан направлял магию в её раны, как безумец заталкивает монеты в щель гроба: «На дорожку! На дорожку!» Но золотое свечение проходило насквозь, не задерживаясь и не помогая, оседая на ресницах,как золотые слёзы, а потом распадалось и снова объединялось в фантазийные завихрения, пустые и бесполезные. Адриан продолжал черпать магию мира и отдавать её Татане, обволакивал её тело, вплетал осси в вены, не в силах остановиться, потому что если он перестанет пытаться, это будет означать конец. А он ещё не готов.

Адриан прижал Татану её к себе, зарычал, стиснув зубы так сильно, что они едва не крошились. И продолжал черпать осси, окутывать им безжизненное тело. Как страшно, как отчаянно было осознавать, что еще несколько часов назад оно так живо откликалось на ласки, а теперь лежало на руках не более живое, чем земля или камень. На ресницах выступили слёзы, редкие и болезненные, словно осколки, и смешались с дождём и пеплом. Вокруг собирались люди, но Адриан, их поверженный правитель, не замечал их, баюкая в руках свою единственную любовь.

— Адриан! — голос Денри не сразу достиг его разума. — Адриан Мангон, я требую тебя подняться.

Явился. В белоснежной мантии, отделанной мехом, по которой вились,словно змею,золотые узоры. Мантия скрывала его наготу. И где только успел достать? Конечно, он не мог выйти перед народом обнаженный, будущему правителю это не подобает.

— Иди к бурунду, Огрес! — огрызнулся Мангон и снова спрятал лицо в волосах Татаны. Нет, он ещё не отчаялся, держался на самом краю пропасти и продолжал загребать горстями магию.

— Адриан Мангон, встань!

Пустое. Тот делал вид, что не слышит. Или не слышал в самом деле. И только когда его плеча коснулись жесткие пальцы, а знакомый голос вкрадчиво произнёс «дэстор Мангон», Адриан поднял голову. Рядом стоял Ческу, старый врач, почтительно склонившись. Он выглядел усталым и сочувствующим, в руках он держал протез Адриана, уже сложенный из лапы в обычную конечность.

— Позвольте, я помогу, — Ческу закрепил протез, и Адриан смотрел на его действия с легким непониманием: зачем, когда вокруг рушится мир? Врач потом попробовал оторвать от него Татану, осторожно, но настойчиво. — Можно я посмотрю?

Голос его тихий, вкрадчивый ронял зерна надежды и успокоения. Ческу как будто постарел за последние месяцы, но одно оставалось неизменным: за его тактичностью и мягкостью скрывалась огромная сила. Адриан поднял на него взгляд раскрасневшихся глаз.

«Я не могу. Не могу отпустить. Это будет значить, что её больше нет. А я не смогу без неё».

Ческу кивнул, как будто все понимал. Мангон молчал, вцепившись в безжизненное тело Татаны, как зверь — в добычу. Однако врач не отступил, положил сухую теплую руку ему на плечо, сжал:

— И всё же позвольте посмотреть. Если ей ещё можно помочь, мы теряем время.

Адриан кивнул, ослабил хватку, позволяя помощникам забрать у него Татану и чувствуя себя предателем. Всё внутри кричало: нет, ей уже нельзя помочь, она умрёт в окружении чужих людей из-за твоей слабости. Но Ческу уже приказал уложить Татану на чей-то плащ и склонился над ней, доставая свой стетоскоп.

Адриан поднялся. Толпа вокруг них становилась плотнее: люди смелели, выходили из домов, сбивались в группки. Они преговаривались, вглядывались в полуобнаженного Мангона, чью кожу усеивала чешуя, другие наглели настолько, что подходили к поверженному Эрону, как будто не опасаясь, что чудовище может быть ещё живо. Взгляд скользнул по знакомым лицам: те самые мятежники, друзья Татаны. Название их шайки вылетело из головы, да и не важно это было. Стояли, смотрели во все глаза, ошарашенные, молчаливые. Другие-то шептались, толкали друг друга локтями, переговаривались, и голоса их висели легким маревом над площадью, а у этих слова слова были казёнными.

Взгляд скользнул ещё левее и остановился, задрожал. В проёме разрушенного храма стоял Жослен. Он выглядел растрепанным и растерянным, хватался за обрушенные камни, не в силах сдвинуться с места. Взгляд его был прикован к Татане, что лежала на земле. Адриан сжал зубы. Второй раз в жизни ему придётся говорить Жослену, что Татана умерла и он её убил. А Жослен ответит грустно и спокойно: «Я знал, что так будет». И не добавит: «Лучше бы тебя в её жизни не было», — но они оба будут знать, что это правда.

— Адриан Мангон!

Денри. Голос высокомерный, громкий, бьет по ушам, как визг торговки. Адриан устало повернулся к нему. Денри стоял не один, за его спиной виднелись сенаторы и даже парочка человек из Малого Совета, его люди, которых он сам подбирал. Как забавно, подумалось ему, но почему-то совсем не интересно.

— Адриан Мангон, люди Илирии, правительство Илибурга, а так же я как их представитель обвиняем тебя в государственной измене! — объявил Денри.

* * *

Дождь становился сильнее, смывая пепел с разбитых крыш, сбивая его в мутные струи, что стекали по мостовой. Он оставлял на белоснежном плаще Денри грубые мерзкие пятна. Пепел почему-то был важен, в отличие от капризов Огреса.

Люди прибывали на площади — сперва осторожно, прижимаясь к стенам, оглядываясь, будто каждый ждал, что сейчас сверху вновь обрушится огонь. Кто-то держал детей за руки, кто-то прикрывал голову плащом. Их лица были серыми от копоти и страха.

Они переговаривались вполголоса, шепот вязким облаком висел в воздухе.

— Это он убил Мангона?

— А кто ещё? Огнём пыхал, я сам видел.

— А вон тот… в белом… тоже из ихних?

— Ты подверг жителей столицы опасности! — продолжал Денри, громко, обращаясь не к Адриану, а ко всем сразу. — Твой отец, Эрон Мангон, обманом получил человечность, а потом возглавил мятеж против драконов. Он нарушил законы богов и людей, а значит, никто из его семьи не может пользоваться доверием.

Когда Денри заговорил, часть толпы шарахнулась, словно от плети. Они не ждали, что на их глазах будет вершиться судьба их мира. Несколько стариков осенили себя кругом, кто-то сплюнул под ноги. Но когда прозвучало слово «измена», пространство дрогнуло.

— Измена… — повторил кто-то, словно пробуя вкус слова на языке.

— Давай короче, Огрес, — мрачно откликнулся Адриан.

Денри нахмурился. Он готовил переворот заранее, у него были сторонники, например, те, кто притащил ему этот пошлый белый плащ. И теперь Денри возвышался над ним, полуодетым, грязным, уставшим, словно король над дикарём.

— Народ Илирии объявляет о твоём свержении! — торжественно провозгласил он.

И тут же посыпались выкрики. Не стройный хор — разрозненные, неуверенные, как первые капли дождя после долгой засухи.

— Долой драконов!

— Всех на кол!

— Он же зверь, я сам видел, зубы — как ножи!

Кто-то, наоборот, дернул соседа за рукав:

— Тихо ты! А то жандармы заберут.

Пока одни кричали, другие глазели на поверженного Эрона, несколько человек уже обшаривали седельную суму, выуживая что ни попадя — кинжал, рассыпавшиеся монеты. Один мальчишка схватил обгоревшую пряжку и тут же спрятал за пазуху.

Толпа жадно смотрела на белоснежный плащ Денри, на его чистоту среди копоти и грязи, на его уверенность, будто он не был таким же, как Мангон. И никто вслух не напомнил, что кровь у них одна. Пока.

Кто-то зашептал:

— А этот… ведь тоже…

— Погоди. Пусть договорит.

Площадь бурлила, как чёрная вода в котле. Страх, озлобление, жадность и желание наконец-то быть на стороне победителя сцепились в единый ком, готовый покатиться за тем, кто крикнет громче. Денри оглядел промокших людей покровительственно, почти умилённо. Адриан против воли вспомнил слова отца: «Дай им хлеб, и они предадут тебя». Как иронично, но он и теперь не был готов их ненавидеть, словно его люди были напакостившими детьми, слишком неразумными, слишком вспыльчивыми.

— Я освобождаю тебя от полномочий кардинала и генерала Илирии, — объявил Денри.

«Прочь, Мангон», — крик полетел в Адриана, как камень. Он не поморщился.

Они напуганы, люди эти, подумал Адриан. Напуганы и озлоблены. «Им нужен козёл отпущения, так почему бы им не стать мне, огромному чудовищу, который на их глазах дышал огнём, а после застрелил собственного отца?» И Денри умело воспользовался ситуацией, Эрон был бы им доволен. И всё-таки… если бы Денри пришёл к нему, если бы попробовал договориться, Адриан ушёл бы сам. Он мечтал об этом годами, перечерчивал карты, строил планы, собирал пустынную амуницию. Но Денри не пришёл. Он даже допустить не мог, что кто-то добровольно откажется от трона Илирии.

— Серьезно? — проговорил Адриан. — Ты хочешь это делать сейчас?

«Над телом Татаны?» — но договорить не смог.

Один из сенаторов тронул Денри за плечо, зашептал что-то ему на ухо. Тот кивнул, вновь посмотрел на Адриана.

— Поданные настаивают на казни, но… Я знаю, что ты старался править достойно. И поэтому я позволю тебе так же достойно уйти.

Адриан вскинул голову, осмотрел Денри с ног до головы, медленно, оценивая каждый миллиметр его роста, гонора и самомнения. Он пытался определить, может ли оставить любимый город в лапах этого тщеславного молодого дракона, а потом вдруг со всей ясностью понял… что ему всё равно. Оглянулся на толпу, волнующуюся, стремящуюся поглотить его, сжать, растоптать. На жандармов, что ту толпу сдерживали. На Жослена, который в изнеможении жался к разрушенной стене храма. Там, внутри, погибло дело и его рук тоже. Адриан столько лет жил ради этих людей. У него получалось из рук вон плохо, сейчас, израненный, униженный, он находил в себе силы однако признать это. Кардинал Мангон был слабым правителем, но видит Великая Матерь, он старался, а теперь он устал. И утомление это было столько глубоко, что не оставило сил ни на гнев, ни на ненависть, разве что обида чуть точила внутренности, но это, наверное, от недостатка сна.

И тогда Адриан улыбнулся.

— Власти захотел, да, Огрес? — голос его звучал громко и по-насмешливому едко.

— Я просто выражаю волю народа, Мангон, — отозвался тот.

«Какой народ, Денри? — хотелось спросить. — Что ты знаешь о моем народе?»

Но в этот момент послышался голос Ческу:

— Кислородные трубки мне, быстро! Приготовить экстренный набор!

Адриан вмиг забыл и о Денри, и о толпе, которая гудела и требовала сослать, арестовать, казнить, отдать на растерзание. Это перестало иметь какое-либо значение.

— Ческу? — сдавленно позвал Адриан. — Зачем тебе набор, Ческу?

— Не мешайте, дэстор Мангон, — отозвался врач. — Отойдите, не загораживайте дорогу.

Адриан послушно отступил, с немым отупением наблюдая, как к Ческу бегут медицинский братья в темно-серой одежде, как опускаю на землю носилки, а сам врач решительным движением рассекает шею ниже гортани и уже тянется за трубкой.

«Жить? Она будет жить?»

Адриан Мангон, дэстор ледяное сердце, не проронил больше ни слова. Этого и не требовалось: Ческу не стал бы биться на мертвецом. В голове шумело, облегчение было столь ошеломительным, что от него стало больно. Ему требовалось время, несколько бесконечных секунд, чтобы вспомнить, как дышать. А люди вокруг возмущались, накатывали, кричали, шумели, двигались. Сенаторы облепили Денри, трогали его за руки и плечи, шептали, посматривали косо. И над всем этим дождь. Дождь и пепел. Ни свободы, ни тишины, ни простора для мысли.

И Денри стоял тут же, словно ничего не произошло. Как будто жизнь кого-то одного в этой стране можно было стереть с лица земли и не заметить.

— Так ты хочешь власти, Огрес? — повторил Адриан, глядя исподлобья. — Если хочешь, забирай. Нахлебайся ею до одури, пока обратно не полезет, а потом… А потом ты найдешь меня.

— Что он несёт? — спрашивали вокруг.

— Убирайся, Мангон, — прорычал Денри.

Адриан обернулся в последний раз. Татану положили на носилки, белую, облепленную пятнами пепла, и уже несли прочь. Ческу обернулся и коротко кивнул — то ли прощание, то ли клятва.

Адриан вздохнул. Как же он устал. Дело было сделано, движение мятежников обезглавлено. Его отец, могучий пепельный дракон Эрон, лежал мёртвый под мелким весенним дождем, и тёмная бордовая кровь залила мокрую брусчатку. Денри вполне уверенно чувствовал себя во главе Илирии, и если он приведет страну к гибели… что ж, это было не его, Мангона, дело.

А Татана… оставлять её было мучительно больно. Если б Адриан мог, он бы бросил к её ногам все, что у него было, только что осталось с ним? Его крылья, огонь в груди и бесконечная дорога под ногами. А ещё любовь. Только что стоит его любовь? Она в который раз толкала Татану к самому краю пропасти. Хватит. Если она выживет, о, Великая Матерь, если только Татана выживет, он больше не приблизится к ней.

Адриан развернулся и пошел прочь. Некоторое время зеваки ещё видели его широкую спину, покрытую черной чешуей, но вскоре весь его силуэт проглотило липкое серое марево.