Глава 27

ЛИНА

Фукан помер бы от зависти, узнай он о моем последнем марш-броске по крышам Нью-Амстердама. Вот только платье, к сожалению, не выдержало. Отправив шелковую тряпку в мусорное ведро, я наскоро вымылась и упала в свою постель. Несколько часов сна вернули меня в реальность и превратили в довольно разумного и мыслящего человека.

Во-первых, я совершенно не жалела о расторжении договора с Джокером. Во вторых, мне нужно было забрать свои вещи. И дневное время, когда этот контрол-фрик управляет миром из своего офиса, вполне подходило для последнего визита в его квартиру.

Вот только мой расчет не оправдался.

Джокер спал на диване в гостиной. Стараясь двигаться как можно тише, я отыскала сумочку с моим телефоном, а потом прошла в спальню.

Рюкзак был почти полон, когда мелькнувшая на периферии зрения тень заставила поднять голову. На пороге моей комнаты, прислонившись к притолоке двери, стоял Джокер. Неудивительно, что я его не услышала — он был бос. Взлохмаченные волосы, измятые брюки, выпущенная из-под ремня и почти полностью расстегнутая рубашка — сейчас его вид заставил бы плотоядно застонать половину женского населения Нью-Амстердама. Ну, ладно, все женское население Нью-Амстердама.

Затягивать молчание было бы слишком рискованно.

— Я ухожу. — Больше я на него не смотрела. — Можешь продолжать оскотиниваться, Джокер. Но только без меня. А я наконец, высплюсь по человечески и вернусь к нормальным людям.

Точно. К людям, которые хоть и режут друг друга и стреляют, но не имеют привычки ковыряться в чужой душе зубочисткой.

Забросив рюкзак на плечо, я двинулась к двери. Мне заступили дорогу, как это предсказуемо.

— Отойди.

Неужели опять придется удирать через окно. Упс, а окно-то, кажется, закрыто.

— Я идиот, Лина.

От неожиданности я моргнула. Нет, конечно, ничего подобного не могло прозвучать вслух.

— Ты не сообщил ничего нового. Дай дорогу.

— Аделина, прости меня. Я не хотел тебя обидеть. Просто я не умею разговаривать с нормальными людьми. Прости… пожалуйста.

Кажется, в комнате внезапно закончился кислород. Вилд ван Хорн никогда не просил прощения. Одна мысль о такой возможности казалась абсурдной.

Пока я растерянно соображала, нужно ли мне что-то ответить или просто оттолкнуть преграду в сторону, его рука мягко завладела моими пальцами. Черт, снова это бессильное онемение начало подниматься от ладони вверх — к локтю, к плечу.

— Ты никогда не пыталась дать мне отпор, Лина. — В его голосе звучало само искушение. — Признайся, своей гордостью ты наказывала не только меня, но и себя.

А что у меня было, кроме гордости? Ну, ладно, Джокер, хочешь наказания?

— Иди за мной.

На этот раз он посторонился без малейшего колебания. Мы — я первая, Вилд за мной — прошли в кухню. Там я намочила в холодной воде полотенце и сунула ему:

— Держи.

Он послушался, только растерянно посмотрел на мокрый прямоугольник у себя в руках. И тут же я коротким правым хуком врезала ему в глаз.

— Теперь приложи к лицу. Мы в расчете.

Все-таки он очень быстро двигался. Я даже не заметила, как меня дернули за руку, обмотали ушибленный кулак тем самым полотенцем и прижали к распахнутой на груди рубашке.

Макушку обжигал лихорадочный шепот:

— Прости… прости… прости.

Каждое это слово словно поворачивало во мне глубоко и надежно спрятанный вентиль. Сначала, с трудом, срывая многолетнюю ржавчину с резьбы, затем легче и, наконец, я охнула, всхлипнула и зарыдала в голос, уже не пытаясь сопротивляться.

Единственное, чего я боялась сейчас — показать Джокеру свое лицо, и потому изо всех сил уткнулась носом ему в грудь. Когда казалось, что жидкость вот-вот закапает с подбородка, я вытирала щеки о его рубашку и продолжала завывать.

Когда я совсем обессилела, и казалось, что колени уже подламываются, меня подняли на руки и отнесли в спальню. Уже плохо соображая, что происходит, почувствовала, как лицо обтирают все тем же полотенцем, затем с меня сняли ботинки, закутали в покрывало и легко поцеловали в нос:

— Спи.

Проснувшись в первый раз, я некоторое время рассматривала потолок и пыталась сообразить, где нахожусь. Вспомнить помогла чашка горячего чая, появившаяся перед моим лицом буквально из ниоткуда.

— Пей. — Прозвучал над ухом голос Джокера.

Я жадно вцепилась в гладкие фаянсовые бока. Чай, горячий, с лимоном и медом. Как он понял, что я хочу именно такой? Присев на край кровати, Вилд наблюдал, как я с наслаждением тяну ароматную жидкость. Более того, он улыбался!

Похоже, пока я сидела на крыше, а потом отсыпалась у себя дома, в мире произошло что-то важное. И мир стал лучше? Как-то даже страшно было в это поверить.

Зато новый Джокер ван Хорн был прекрасен. Под обоими его глазами сияло по великолепному фонарю. Я даже опустила на колени кружку, любуясь им. Ну, положим, один из них — моя работа. А кто тот добрый человек, что засветил Вилду под правый глаз?

— Ты похож на енота.

Он попытался улыбнуться шире, но тут же поморщился:

— Всего лишь навестил Восточный Харлем.

А, тогда понятно. Кто в Харлеме бывал, тот в цирке не смеется.

— В «Молескине», — уточнил Джокер.

— Это Гичи тебя так приложил?

— Как ты догадалась?

— Он левша. — Еще пару секунд полюбовавшись на дело наших с Гичи рук, я сказала: — Дай мне фломастер. Или шариковую ручку.

Новый Джокер не задавал вопросов. Просто слушался и исполнял. Может, я еще не проснулась? Но когда, отставив чашку, я подвинулась к нему ближе, он попытался возразить:

— Тебе еще надо поспать.

— Обязательно. — Спасть так спать. Разве я отказываюсь? — Иди сюда. А теперь не шевелись.

Кажется, он и дышать перестал, когда я рисовала на его скулах Хранителя жизни. Затем, притянув к себе еще ближе, прислонилась лбом к его переносице и тихо прочитала призыв к духам.

— Умойся через час, будешь как новенький.

— Спасибо.

И я снова провалилась в сон.

Когда проснулась во второй раз, на краю кровати опять сидел Джокер. Свежий, чисто выбритый, благоухающий парфюмом. В сером пиджаке поверх точно такого же серого кашемирового джемпера.

— Собирайся, Лина. Мы едем в Лобо-дель-Валле.

* * *

Конечно, я постоянно разговаривала с мамой и Анной по телефону и скайпу, но увидеть их своими глазами, обнять… впервые за десять лет… От этой мысли опять защипало в носу, и я прибавила шаг, стараясь не отстать от Джокера, прокладывающего нам путь через зал вылета.

Это я сказала, что Вилд ван Хорн изменился? В эту минуту, глядя, как он, словно ледокол, прокладывает путь через толпу, я готова была взять свои слова обратно. Он даже не брал на себя труд немного подвинуться. Нет! Все человеческие существа должны были срочно убраться с его дороги.

Впрочем, по моим наблюдениям, его мнение разделяли все без исключения посетители зала ожидания для ВИП-клиентов. Я никогда не летала бизнес-классом, так что бархатные кресла и официанты, разносящие закуски, кофе и даже алкоголь, произвели на мня должное впечатление.

Вот только внезапно пришедшая в голову мысль напрочь отбила аппетит. Даже захотелось опустошить поднос с шампанским, и пусть Джокер потом как хочет грузит меня в самолет и доставляет по назначению.

— А Роб сейчас не в Соноре?

Мой вопрос заставил Вилда прищуриться.

— Нет. Его зона ответственности Лос-Анхелос.

Стало легче, но не на много. От столицы Южной Конфедерации до Лобо-дель-Валле всего пара часов на машине. С другой стороны, я так и не извинилась перед Робом за свой ночной побег. И врать в угоду Джокеру не собиралась. Так что, будь, что будет.

С этой мыслью я откинула спинку моего сиденья в салоне самолета, вытянула ноги на всю длину и закрыла глаза. Сколько на самом деле мне нужно будет проспать, чтобы наверстать бессонные годы?

* * *

ВИЛД

О том, что мать в госпитале, я узнал от отчима.

— Печеночная кома. — В его голосе звенело торжество, словно он сообщал мне лучшую в мире новость. — Шансы на то, что она придет в себя, минимальны.

Я не собирался позволить ему оставить последнее слово за собой. Именно такой была моя тактика в последние пятнадцать лет.

— Кома вещь непредсказуемая. На аппаратах поддержания жизнеобеспечения она может продержаться несколько лет. А у тебя уже был инфаркт. Так что поосторожнее радуйся. И полегче с адреналином, Генри.

Он выругался и бросил трубку.

Вопреки общераспространенному мнению о моем бездушии, я был способен испытывать чувства. Я был способен даже на любовь.

Я любил азарт и волнение, предшествующие заключению выгодной сделки. Я любил преследовать добычу, кусок за куском вырывая у своих противников их активы, вплоть до десять раз перепрятанных заначек в оффшорах. Бывали случаи, когда я не брезговал даже фамильными драгоценностями. Когда собирался растереть своих врагов в порошок. Не стоило жалеть тех людей, свою участь они заслужили многократно.

Я любил своих друзей, хоть и не колебался, когда отбирал у Роба единственную девушку, которой он увлекся всерьез. За прошедшие десять лет он так и не нашел ей замены. Вероятно, только молчание Лины позволило мне сохранить друга.

И я любил мою мать. С годами я понял, что она не виновата в своей слабости. И не виновата в смерти отца. Мой отец тоже был слабаком. Просто он за свою слабость заплатил жизнью, а она годами пьянства.

Белое вино до двенадцати дня. Красное до пяти. Ближе к вечеру она переходила на виски. По моей матери можно было проверять часы. Подносы с алкоголем стояли в ее спальне и в гостиной, а отчим следил, чтобы они никогда не пустели.

Возможно, это был единственно доступный ей способ справиться с тяжким, как бетонная плита, давлением деда, а затем Генри Говарда, но в свои десять лет я не способен был уразуметь, почему моя родная мать позволила своему мужу надеть на меня ошейник. Поэтому когда меня вскоре отправили в интернат, я уже не задавал вопросов.

Небо в иллюминаторе сначала порозовело, затем стало быстро светлеть. В этот день я смогу увидеть закат дважды.

С момента, когда самолет оторвался от земли, и голос стюарда в микрофоне разрешил отстегнуть ремни, Лина не пошевелилась ни разу. Она полулежала, отвернувшись от меня, только зябко обхватила себя руками за плечи. Я вытащил с полки над головой плед и укрыл ее от подбородка до кончиков пальцев на ногах. А потом еще минут сорок пялился на нее, как идиот.

Злость на душе постепенно улеглась. Скоро я смогу задать все вопросы и выплатить все долги. И в этот момент Лина будет рядом со мной.

* * *

Всю дорогу до Лобо-дель-Валле Лина не отлипала от окна. Что она надеялась там увидеть? Этот городишко старел и дряхлел, больше с ним ничего не могло случиться.

— Я остановлюсь у мамы с сестрой.

Персонал в Логове за эти года сменился раза два, так что ее прежняя квартира в доме прислуги была занята.

— Нет, тебе приготовили спальню на третьем этаже. Я уже распорядился. — Она нахмурилась, готовясь возразить, но я прекратил спор: — В твоем распоряжении три часа свободного времени. Распоряжайся им, как хочешь. Твой рюкзак будет ждать тебя в твоей спальне в Логове. Сообщи, куда прислать за тобой машину.

Если ее что-то и остановило, то уж точно не тон моего приказа. Я знал, что половина ее рюкзака забита охранными амулетами, а значит, стены в Логове будут разрисованы не меньше, чем моя квартира в Нью-Амстердаме. Одним словом, дел у нее сегодня еще предостаточно.

Я настоял, чтобы лимузин проехал неширокими, заросшими липами и жасмином улочками Южного района и остановился перед калиткой одноэтажного белого домика. Розовые кусты за невысокой оградой, горшки с геранью, мощеная выщербленным кирпичом дорожка — как все это отличалось от узких и замусореных тротуаров Харлема. Представляю, как неуютно было Лине в ее первые годы в Нью-Амстердаме.

Она не успела позвонить. Дверь широко распахнулась, и Лина кошкой прыгнула в объятия невысокой пухлой женщины, а еще через секунду на них сверху навалилась стройная длинноногая девушка с такими же черными, как у Лины, волосами. Задыхаясь то ли от смеха, то ли от плача, Лина привалилась спиной к дверному косяку. Затем четыре руки втянули ее в темное нутро дома. Дверь захлопнулась. Все.

Логово встретило меня тишиной и темнотой. О недавнем присутствии здесь матери напоминали лишь подносы со спиртным. Ее спальня была чисто убрана, постель заправлена, шторы задернуты. Ни забытой книги, ни сумочки в кресле, ни очков на прикроватном столике, ничего. Такое впечатление, что обратно ее уже не ждали.

Отчим в последние годы не останавливался в Логове, предпочитая гостиницу или номер в загородном клубе. Мне он напоминал больную собаку, которая ушла из дома, чтобы сдохнуть где-нибудь подальше от чужих глаз. Хотя, уверен, он еще рассчитывал пожить.

Я медленно шел по галерее второго этажа. Кабинет, офис секретаря, малая гостиная, библиотека.

Библиотека… В детстве она стала моим убежищем. За двумя раздвижными книжными шкафами была устроена ниша со старым кожаным креслом и настенным светильником. Взрослые так редко ею пользовались, что забывали проверять, есть ли там кто, перед серьезными разговорами. Так я узнал о грядущем разводе родителей, а затем о новом браке матери.

Кажется, тогда я читал «Робинзона Крузо». Неудивительно, что это было первое издание 1719 года, напечатанное в типографии Уильяма Тейлора. Ван Хорны мало что покупали просто так. Они всегда «вкладывали» деньги. Однажды Генри пригласил эксперта, чтобы оценить стоимость библиотеки, но мать охладила его пыл, напомнив, что по завещанию моей бабки книги отойдут мне после моего совершеннолетия. Если бы не мой именной фонд, открытый дедом, библиотека стала бы моим первым взносом в «Ван Хорн Файненшл Инкорпорейтед».

В этом доме не было ничего, что я хотел бы сохранить на память. Даже часы отца. Как-то раз, забыв «Робинзона» в кресле, я обнаружил между его страниц вместо закладки Ролекс Хронограф, точно такой, как у Джеймса Бонда в фильме «На службе Ее Величества». Отец давал мне надевать их, в качестве награды за хорошие оценки в школе. После его смерти мать хранила их в своей шкатулке вместе с драгоценностями. Теперь они валялись где-то в коробке среди школьного старья.

А первым я сожгу этот стол. Почти утратив над собой контроль из-за внезапно нахлынувших воспоминаний, я оперся ладонями о дубовую столешницу и низко нагнулся над письменным прибором из яшмы и позолоченной бронзы.

Здесь был подписан новым брачный контракт моей матери, завещания деда и бабушки. И здесь, на этом столе уже после смерти деда Генри надел на меня ошейник. Я даже не мог вспомнить лица старого койота, который проделал это со мной по приказу отчима. Только горький дым. Только заунывное бормотание. Только страх и боль.

Ладно, хватит. Завтра мы с Линой поедем в госпиталь. Потом к семейному нотариусу. Затем мне нужно будет найти Генри. Этот старый стервятник наверняка уже в городе.

Как ни странно, Лину здесь помнили. А это значит — слухи поползут по городу, как змеи, и скоро доползут до Лос-Анхелоса. Лучше я сообщу эту новость Робу сам. Как он на нее отреагирует — его проблема.

Роб ответил после десятого звонка. Вряд ли в это время он мог был занят работой.

— Я тебе нужен в Лобо-дель-Валле?

На самом деле, он надеялся, что его помощь не понадобится. Ну, хоть в этом я мог оправдать его надежды.

— Нет. Я нанял новую помощницу. Она отлично справляется.

— Помощницу? — В голосе Роба прорезался интерес. Трахнуть секретаршу друга было для него чем-то вроде спорта. Но надо отдать ему должное, с тех пор как наши дела пошли в гору, ему единственному бабы давали за так, не прикидывая на глаз толщину его кошелька. — Молодая? Красивая?

— Кто молодая? — Раздался приглушенный расстоянием голос. — Ты о ком, котик?

Конечно, Роб был не один. Кто бы сомневался. В такие минуты мое чувство вины перед Линой заметно ослабевало. Во всяком случае, она заслуживала парня, лучшего, чем Роб. Лучшего, чем я.

— Вообще-то, это Аделина Гарсия.

Молчание в трубке затянулось секунд на двадцать. А я предпочел бы побыстрее закончить разговор.

— Эй? Есть кто живой?

Ответом мне были короткие гудки. Роб отключился.

Сукин сын.