Глава 17 · Мышь половая, одна штука

Лялины жили в двухэтажном общежитии при въезде в поселок. Как, интересно, папаня справлялся, когда у Ани есть принцесса Анжелочка? Ее просили часок погулять, посидеть под ларьком, пока они предаются плотским утехам? Может, потому он и не уходит от нас, что им с Анечкой жить негде?

Если всем нам переселяться к бабушке, опять будем сидеть друг у друга на головах. Нет-нет, пусть он валит из квартиры, еще чего — жилье оставлять ему и любовнице.

Но раз я пришел, нужно доводить начатое до конца. Гюльчатай, открой личико! Сейчас я узнаю, какая ты, разлучница и, надеюсь, избавительница.

На ступеньках у подъезда два тощих татуированных деда курили папиросы. Я поздоровался. Так принято в сельской местности: если здороваешься — хороший мальчик, нет — хамло зазнавшееся. Деды кивнули в ответ. Я развернул смятый листок с адресом, чтобы не ошибиться. Двадцать восьмая квартира — на втором этаже.

В доме воняло… даже не знаю чем. Есть характерный запах советских общежитий: прогорклая вонь стряпни, впитавшаяся в стены, табак, запах старческого тела и чего-то еще.

Точно не захочет родитель сюда переселяться. Я переступил дохлого таракана и шагнул на деревянный щербатый пол второго этажа. Где-то орал младенец, разноголосо работали телевизоры, визгливо ругалась женщина, все это сливалось в адскую какофонию неудавшейся жизни.

Едва не ударив меня по носу, распахнулась дверь, и под ноги выпал мужик в рубахе и семейных трусах. Закопошился, пытаясь встать. Я направился дальше, считая двери, потому что не на всех были номера. Нашел нужную — дерматиновую, советскую, такую же, как у нас в квартире, постучал.

— Кто там? — донесся тихий женский голос, и образ перегидрольной мегеры в моей голове распался.

— Анна Лялина, — отчеканил я басом. — Открывайте, срочное дело.

Глазка не было, щелкнула щеколда, и дверь приоткрылась, в щели мелькнул карий глаз. В эту же щель я сунул кед и сказал:

— Впустите. Я сын Романа Мартынова.

Я оказался прав в своих опасениях — она попыталась закрыть дверь. Было бы больно, если бы я носил не дубовые отечественные кеды, а что-то поизысканнее.

— Нехорошо, Анна. — Проговорил я. — Лучше тебя меня впустить, а то я подниму шум. Мы мирно поговорим, и я уйду.

Предполагая, что отец рассказал ей об украденном обрезе, я скинул ветровку и поднял руки.

— Видите, я безоружен. Открывайте.

В моем времени она схватила бы мобильный, быстренько набрала отца и предупредила об опасности, здесь же телефонная будка была на улице одна на всех.

— Да хватит уже. Вы что, ребенка испугались?

Скрежетнула цепочка, Лялина открыла дверь, и я обалдел. Это была очень молодая женщина в домашнем халате, в белых носках и розовых тапках с клубничками. Белая кожа, темно-русые волосы, стянутые в хвостик, белесые жиденькие брови «домиком», маленький рот с чуть оттопыренной верхней губой, востренький носик. Она часто-пречасто заморгала глубоко посаженными глазками-бусинками. Мышь половая обыкновенная. Вся злость на нее улетучилась мгновенно.

— Я пройду, да?

В комнате было бедненько. Двуспальная кровать, шкаф, стол у окна. Фотография дочери на стене. И, куда ж без него, ковер. Само собой вырвалось:

— А как же вы… А Анжела?

— Живет в комнате напротив. — А вот голос у этой мыши теперь был не тихим, он стал сильным, напористым.

Не так она проста, как кажется. Простые в ментовке не работают.

— Даже чаю не предложите? — Я протопал в спальню и расселся на стуле, повертел в руках забытые отцовские часы. — Эти часы ему дарила мама на день рождения. Продала дедов кортик и купила часы. Вы верите в приметы?

— Нет, — ответила она, все так же стоя у двери.

— Часы, говорят, к расставанию, — пояснил я и понял, что с чаем погорячился: электрочайники еще не распространены, и, чтобы вскипятить воду, нужно идти на общую кухню. — Присядьте. Нужно поговорить.

Она плюхнулась на стул, уставилась на свои сцепленные пальцы.

— Вы его любите? — спросил я.

— Да, — ответила она все так же не глядя на меня.

— И он вас, надеюсь, тоже.

О, надо было видеть, как ее ошарашило «надеюсь»! Глазки-бусинки разом стали по пять копеек. Уже не мыша, а сова. Она-то думала, что я ее стыдить буду и истерики катать или того хуже, пристрелю из ворованного обреза.

— Так забирайте его и живите счастливо, раз у вас такая любовь, — сказал я. — Он сестру покалечил бы вчера, если бы я ее не отбил. Мы ему только мешаем, он нас ненавидит и жизни не дает.

— Не говори так! — вскинулась она. — Он вас любит!

О, какая обида в голосе! Похоже, папаша из тех, кто выставляет себя примерным отцом даже перед любовницами.

— Вот и забирайте его любовь себе, — проворчал я. — Жить у вас есть где. Жалеть нас не надо — выкарабкаемся.

— Он вас любит, — проговорила она с нажимом.

И тут перекосило — меня. Это ж каким дегенератом надо быть? Представилось, как он нас ей нахваливает и друзьям своим — смотрите, какой я молодец, и детки у меня золотые! А потом все недоумевают: такая семья образцовая, а дети — сволочи неблагодарные!

— Я вижу как. Надо было Наташу взять, чтобы продемонстрировать следы его любви. Сестра в рванье ходит, а он джинсы вашей дочери покупает. Она ведь — только ваша, да? Не совместная? На меня посмотрите. — Я раскинул руки. — У меня новых вещей года три не было. Короче. Идем к телефону, ты ему позвонишь и вызовешь его сюда. И мы поговорим втроем. И не смотри так — подстрахуешь, чтобы он меня не убил.

И опять сова, и сказать ей нечего. Я добавил:

— Кстати, это в твоих интересах. Будет решаться вопрос твоего личного счастья. Потому что пока он там, моей ноги в квартире не будет, а уж сестры — и подавно. Поняла?

— Ты мне не тыкай. — И снова сталь в голосе.

Забылся, тыкать стал, это для подростка она тетушка, а для меня настоящего — совсем девчонка. О, эта мышь даст папане прикурить! В полнолуние она, наверное, превращается в удава. Другая бы уже на ее месте тряслась, этой словно все фиолетово, спокойна как танк. Я поднялся и сыронизировал:

— Он же, наверное, ищет нас… Ой, то есть незарегистрированный ствол! С ног сбился, ночь не спал. Так успокойте его!

Я поднялся и зашагал к двери.

— Ну? Идемте звонить. Только копеек дайте, а то нету у меня.

Я протянул руку. Она вложила монетки уже в коридоре. Алкаш, который выпал из комнаты, так и сидел у стены, а из-за приоткрытой двери доносился женский бас:

— Коля! Ко-оля! Есть че-нить попить?

Я сбежал по лестнице. Удивительно, но номер соседки, бабы Вали, на который звонили и просили позвать нас, когда случалось что-то срочное, я помнил до сих пор. Набрал его и сказал:

— Добрый вечер, теть Валь, это Павлик Мартынов. Извините за беспокойство, позовите, пожалуйста отца.

— Павлик? Ну слава богу! — В голосе доброй бабули проскользнула искренняя радость. — Подожди, сейчас.

Послышались ее торопливые шаги и скрип петель. Конечно же все соседи знали, что случилось. Бабка Тонька, что под дверью подслушивала, видела Наташино разбитое лицо и уже всем, наверное, растрепала, как мент дочку убивал. Эта бабка с отцом все время собачилась. Да что с отцом — со всеми.

Аня Лялина, зябко поеживаясь, стояла рядом и молчала. В трубке затарахтело, и знакомым голосом проорали:

— Пашка, мать твою! Где ты шляешься? — Дальше отец прошипел: — Урод малолетний! Я тебе покажу, как…

— Хранить дома незарегистрированный ствол? — холодно проговорил я.

— Щенок, на родителя руку…

— Ша, родитель! — прикрикнул я, косясь на отвесившую челюсть Анечку. — Остынь и послушай. Ствол у меня. Пока у меня. А может быть в ментовке. А у Наташки мы сняли побои, вот, думаю, писать заявление или не писать. Помнится ты что-то про Таранова говорил, который на твое место метит и ждет, когда оступишься. Тяжкие телесные — отличный повод.

Отец шумно засопел, но больше не угрожал.

— Чего ты хочешь? — процедил он сквозь зубы.

— Хочу, чтобы ты законсервировал агрессию и приехал к Лялиной. Я здесь. Поговорим, спокойно все обсудим. Не бойся, она не в заложниках, мы просто беседовали. Па, я предупреждаю: руки распустишь, хуже будет. Я уже не тот щенок, которого можно безнаказанно пинать.

Хотелось ввернуть про жестокое обращение с животными, но я вовремя вспомнил, что в девяностые всем было пофиг.

— Еду, — сказал отец и положил трубку.

— Такие дела, — развел руками я.

Ловушка захлопнулась. Папаня и не догадывается, что сейчас будет, ведь считает меня молокососом, а по факту я его и старше, и умнее. Не желая показывать свою истинную сущность перед Анечкой, он будет вести себя смирно и руки не распустит. Он умел казаться человеком, когда это выгодно. А уж я ситуацию использую на полную.

— Так и будем стоять здесь? — спросил я. — По-моему, лучше подождать в комнате.

Мы молча поднялись к ней, я уселся за стол, Анечка пошла готовить чай. В комнату заглянула Анжела, я помахал ей:

— Привет, сестренка! — Она пулей вылетела прочь.

Крупная Анжела выглядела скорее сестрой, чем дочерью. Интересно, во сколько Лялина родила? Если в восемнадцать, ей сейчас должно быть тридцать три.

Лялина вернулась с огромным подносом, поставила на стол фарфоровый чайник со сколом на носике, три разные чашки и блюдце с баранками.

— Я не желаю вам зла, правда, — сказал я примирительно. — Просто хочу жить спокойно.

Подождав, пока она усядется, я продолжил:

— Отец, наверное, рассказал, что он Наташу просто отшлепал за дело. А на самом деле у нее рассечение губы, разбит нос и гематома на пол-лица.

По глазам Анечки было видно: не верит она мне и не поверит, и до последнего будет защищать своего мужчину. Значит, любит. И не задумается, а нужно ли ей такое счастье. Интересно, как у них будут развиваться отношения, даст она себя в обиду или на место его поставит, а то и посадит на цепь?

— Зачем ты пришел сюда?

О, а она-то, оказывается, говорящая, видимо, просто не любит попусту издавать звуки, как наш Минаев Димон.

Я ответил наполовину честно:

— Потому что при вас отец, кхм, не нарушит целостность моего организма, а нам надо поговорить.

Лялина усмехнулась. Ну как усмехнулась — изобразила улыбку, глаза у нее оставались цепкими, настороженными.

— Я правда не желаю вам зла, хочу, чтобы все были счастливы. И я в том числе.

Налив себе чаю, я захрустел баранкой и развалился на стуле. Аня по-ментовски пристально меня изучала, такое впечатление, что и карманы выворачивала, но не могла понять, чего ожидать, потому была напряжена. Если бы она знала, что я задумал, возможно, пожала мне руку. А может, и по морде съездила бы.

Отец примчался минут через пятнадцать, я уж заскучал тут с этой мумией. Как замерла в одной позе, так и сидела, ни мускул не шелохнулся на ее лице. Сами собой напрашивались мысли: а в постели она такая же горячая? Или отцу не особо надо, чтобы женщина шевелилась в процессе?

Когда открылась дверь, Лялина чуть ожила, подалась навстречу перешагнувшему порог отцу, но осталась сидеть.

— Привет, па, — сказал я.

Он упер руки в боки, покраснел, аж глазные яблоки слега выдавило. Из ноздрей, казалось, начнет извергаться огонь.

— Что ты мне устроил, а? Мать ночь не спала, рыдала! И вообще… — Он перевел дыхание и выпалил: — Почему ты здесь?

— Мне нужны гарантии безопасности, — развел руками я.

— Какие… какой…

— Мы тут беседуем с твоей любимой женщиной. Ты ведь любишь Анну?

Наконец-то Лялина чуть оттаяла. О, сколько надежды было в ее взгляде! Отец, загнанный в ловушку, не спешил отвечать. Скажет «да» — перед сыном облажается. «Нет» — любовницу и соратницу потеряет. Любо-дорого видеть его растерянность!

На миг мне показалось, что он отречется от Лялиной, и тогда все пропало.

— Будь честен, отец, — подтолкнул его я. — Ты же учил нас быть честными. Ну?

— Тебе какое дело? — прогавкал он.

Я посмотрел на Лялину, и мне показалось, что со дна ее души поднимается черная муть, застилает глаза, она стала белее мела, нос заострился еще больше.

— Люблю, — нехотя бросил он и добавил: — Но и вас я люблю, и маму.

— Присядь. В ногах правды нет.

Он оседлал табурет и сказал:

— Сын, ты еще слишком молод, чтобы понять. — Он шумно поскреб в затылке. — Как бы тебе объяснить. Смотри, ты любишь мороженое, но и колбасу любишь. И как выбрать что-то одно?

Надо отдать ему должное, толковые аргументы, я рассчитывал, что он будет тупить, и мне придется проще. Многих бы его слова поставили в тупик, но не меня. Я покачал головой, заулыбался.

— Па, нельзя параллелить людей и колбасу. Как говорил Христос; 'Никто не может служить двум господам; ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть".

Отец поморщился.

— Где ты этого нахватался, в секту вступил?

— Не уклоняйся от темы, па. Не получится. О нас ты не радеешь, признайся себе, будь честным. И женщину свою не обманывай.

Лялина поднялась, желая выйти. Да у нее слезы в глазах! Значит, не навка, а живая! Отец тоже встал.

— Анна, останьтесь, пожалуйста! — попросил я и обратился к отцу, который тоже был растерянным: — Па, живи счастливо со своей любимой женщиной, а мы будем жить сами.

Он снова покраснел.

— Я уж как-нибудь без тебя разберусь!

Похоже, съезжает, хочет оставить все как есть.

— Что для тебя семья, па? — задал я вопрос, на первый взгляд странный.

— Семья — это… семья, — неуверенно сказал он.

— А именно. Перечисли членов семьи.

— Ты из меня идиота делаешь⁈ — начал закипать он. — Что бы ты вообще понимал!

Так, партия словесно-шахматной эквилибристики начинает сыпаться. Как бы оппонент не перевернул стол! Надо аккуратнее

— Па, мы не вернемся домой, пока ты там. У тебя больше нет семьи. У тебя есть квартира, к которой ты привык. Хорошая, между прочим, квартира. Тебя это держит?

Он вскочил, навис надо мной, но я не шелохнулся, повел подбородком в сторону Лялиной.

— Позволь себе любить, отец. Или ты не умеешь? Или ты делаешь только то, что выгодно? Мы. Не вернемся. Домой. Пока ты там. Семьи у тебя больше нет.

— Да я… — Он снова собрался угрожать, и я выставил перед собой руку.

— Если ты не оставишь нас в покое, я сдам обрез и скажу, откуда он у меня взялся, а Наташа напишет заявление. Хотя… обреза будет достаточно. Если бы ты нас и правда любил, то хотя бы поинтересовался, где мы и что с нами. Может, у Наташи сотрясение мозга…

— Да что с ней станет…

Я обратился к Лялиной:

— Искренне желаю вам счастья. И очень надеюсь, что вы будете вместе. Все соседи, даже бабка Тонька знает, что вы… встречаетесь. И мать знает и мучается. Положи этому конец, папа, будь мужиком. Хватит нас мучить. Люди — не колбаса. — Я посмотрел на Лялину. — И не мороженое.

— Мальчик! — крикнула Лялина. — Ты ничего не знаешь!

Я направился к выходу, отец устремился за мной. Я затылком чувствовал его ненависть. Обернулся, заглянул ему в глаза, качнул головой.

— Папа. Иди к своей любимой женщине. Не делай глупостей, будет хуже. Если ты меня хотя бы пальцем тронешь, обрез получат твои коллеги. У меня есть кому об этом позаботиться.

— Ты меня шантажируешь? — злобно прищурился он. — Кто? Кто это сделает?

Если бы взгляды убивали, я был бы уже рассеян на атомы!

— Считай, как хочешь.

Он занес руку для удара, но я так и остался стоять. Лялина возмущенно вскрикнула:

— Рома, ты что делаешь!

— Не ходи за мной, — прошипел я и добавил нормальным тоном: — Не усугубляй. Я не отступлюсь и пойду до конца. Точка. Собирай вещи и переезжай сюда. А иначе конец твоей репутации и прощай, должность. Не говняй хотя бы отношения с Анной. Овчинка выделки не стоит, правда. Ты ее любишь, она любит тебя, вот и будьте счастливы!

— В кого же ты такая су-ука, — донеслось в спину.

Хотелось сказать: «Догадайся с одного раза» — но я промолчал, выбежал на улицу, обернулся. Никто за мной не шел.

Никогда не понимал, что удобного в том, что ты мучаешься сам, изводишь окружающих, каждый день предаешь любимого человека. Разве не проще быть честным с собой? Зачем это все? Он боялся, что мы проклянем его, как он проклял своего отца и отрекся от него? Так пусть видит, что нам без него лучше!

Кстати, деда надо будет найти. Вдруг он так же неплох, как Эльза Марковна? Мировая же ведь бабка!

Если отец не успокоится и начнет нас прессовать, я пойду до конца. Ради будущего Наташки и Бориса. Кстати, как там Наташка? Явно лучше, чем в той реальности, когда весь мир против нее ополчился.

В Васильевку я приехал на предпоследнем автобусе, в полдвенадцатого ночи, чувствуя себя сдутым шариком. Я так и не понял, увенчалась ли успехом моя миссия и не выйдет ли отец на тропу войны. Если не идиот, не выйдет.