Глава 5. Нежданные гости

На пятый день рана Кайра начала затягиваться так, как должна затягиваться порядочная рана — ровно, с обоих краёв одновременно, без нагноения и без той болезненной натянутости тканей, которая говорит о том, что организм борется с чем-то невидимым. Алина осмотрела её утром, потрогала края, прислушалась к дыханию дракона — спокойному, глубокому — и позволила себе почувствовать удовлетворение. Не радость, не гордость — именно удовлетворение, то сдержанное, рабочее чувство, которое приходит, когда понимаешь: сделано правильно.

Кайр смотрел на неё белыми глазами и, кажется, тоже это чувствовал. Или чувствовал что-то своё, что совпадало с этим по смыслу.

— Ещё пару дней, — сказала она ему, завязывая последний узел на повязке, — и можно будет обходиться вообще без перевязки. Ты сам справишься.

Кайр выдохнул облако тёплого пара прямо ей в лицо.

— Спасибо, — сказала она серьёзно. — Очень приятно.

Она как раз убирала материалы в корзину, когда Кайр вдруг поднял голову — резко, с той животной мгновенностью, которая бывает у существ, у которых инстинкты быстрее мыслей. Голова повернулась к воротам. Белые глаза, которые ничего не видели, смотрели туда с такой концентрацией, что Алина невольно тоже посмотрела в ту сторону.

Ничего.

Ворота были закрыты. За ними — Мёртвые пустоши, серые и тихие, как всегда.

— Что? — спросила Алина.

Кайр не ответил. Только повернулся к замку и издал звук — короткий, низкий, не похожий на боль. Похожий на предупреждение.

Алина подняла корзину и пошла в замок быстрее, чем обычно. Каэрн уже знал.

Она ещё только поднималась по лестнице, когда услышала его голос — отрывистый, командный, совершенно не похожий на тот тихий голос, которым он разговаривал с ней в библиотеке. Этот голос был другим. Он был голосом человека, который привык отдавать приказы так, чтобы их исполняли немедленно и без уточнений.

— Орн. Ворота. Марра — в кладовую, всё ценное. Живо.

Алина вышла в коридор и почти столкнулась с Орном, который шёл в противоположном направлении с таким лицом, что она сразу поняла: не учения.

— Что происходит? — спросила она.

— Всадники, — сказал Орн коротко, не останавливаясь. — Со стороны северной дороги. Человек двадцать, герб имперский.

— Имперский — это плохо?

— Когда приезжают без предупреждения в таком количестве — да.

Он ушёл. Алина осталась стоять в коридоре с корзиной в руках и подумала, что «имперский герб» и «двадцать всадников» звучат примерно так же тревожно на любом языке.

Она поставила корзину у стены и пошла искать Каэрна.

Нашла его в главном зале — большой комнате на первом этаже, которую она до этого видела только мельком: каменный пол, высокие окна, длинный стол, над камином — что-то вроде герба, тёмный дракон на почти чёрном поле. Каэрн стоял посреди зала с видом человека, который за несколько секунд принял решение, о котором ещё не сказал никому, и это решение ему не нравилось, но другого не было.

— Что случилось? — спросила Алина.

— Имперские посланники. — Он повернулся на её голос — не к ней лицом, чуть мимо, но она уже привыкла к этому. — Уйди в свою комнату и не выходи, пока я не скажу.

— Почему?

— Потому что так надо.

— Это не ответ, — сказала Алина. — Если мне нужно прятаться, скажите от чего. Я буду прятаться куда охотнее, если буду понимать зачем.

Каэрн несколько секунд молчал — это была та пауза, когда он решал, сколько именно сказать.

— Я должен был явиться на имперский совет месяц назад, — сказал он наконец. — Я не явился. Это означает, что они приехали напомнить.

— Напомнить — двадцатью всадниками?

— Напомнить — и, возможно, проверить. Состояние замка. Состояние владельца. Есть люди, которым моя слабость выгодна, и они при дворе, и у них есть уши среди имперских посланников.

Алина поняла. Не всё, но главное.

— Они не должны знать, что вы слепой, — сказала она.

Он не ответил. Но и не возразил.

— Каэрн, — сказала она. — Посмотрите на меня.

— Я не могу.

— Я знаю. Повернитесь ко мне. Точно.

Он повернулся — с той безупречной точностью, которая уже не удивляла её, но всё равно производила впечатление, — и его белые глаза были направлены прямо на неё, прямо в её лицо, хотя он не видел ни лица, ни её вообще.

— Двадцать человек не обмануть, — сказала она. — И замок не спрятать. Они увидят, что здесь почти нет людей. Ониу видят, что двор не прибран, что часть окон заколочена. Они составят мнение — до того, как войдут внутрь.

— Я знаю, — сказал Каэрн.

— Тогда что вы собираетесь делать?

Пауза.

— Встретить их, — сказал он. — И дать им то, что они хотят увидеть. Я в порядке, замок функционирует, жизнь продолжается.

— Одному — не убедительно.

— Орн и Марра...

— Орну шестьдесят лет, и у него усы, — сказала Алина. — Марра — хозяйка. Они прекрасны, но они слуги, и при дворе это понимают. — Она сделала паузу, потому что то, что она собиралась сказать, требовало секунды, чтобы самой в это поверить. — Я могу остаться рядом с вами. Пока они здесь. Ваши глаза — буквально.

Молчание было таким долгим, что в нём уместилось несколько разных ответов — которые он последовательно отверг.

— Ты не знаешь этого мира, — сказал он наконец. — Правил. Этикета. Что можно говорить, что нельзя.

— Тогда скажите мне прямо сейчас, — ответила Алина. — У нас есть... — Она прислушалась. — Минут десять, пока Орн открывает ворота?

Каэрн смотрел на неё — белыми, незрячими, невозможно точными глазами.

— Ты понимаешь, что это опасно, — сказал он. Не вопрос — уточнение.

— Я понимаю, что двадцать всадников с имперским гербом — это серьёзно, — сказала Алина. — Мне хватит.

Ещё одна пауза.

— Хорошо, — сказал Каэрн. И в этих двух слогах было что-то такое, что она поняла: это далось ему труднее, чем что-либо за прошедшие пять дней. Труднее, чем пустить её к Кайру. Труднее, чем разговаривать в библиотеке. Он сейчас позволял кому-то стать рядом. Это было не просто «хорошо» — это было решение, которое он принял и которое, кажется, сам ещё не до конца понял.

— Тогда говорите, — сказала Алина. — Быстро.

Он говорил — коротко, без лишнего, выбирая только то, что было необходимо.

Имперский совет собирался раз в год, в столице Аш'Вэй. Все крупные лорды были обязаны присутствовать. Каэрн не явился дважды — в прошлом году, когда рана была свежей, и в этом, когда рана почти зажила, но он всё равно не поехал. Потому что при дворе узнали бы о слепоте. Потому что слепой генерал — это не генерал. Потому что есть люди, которые только этого и ждали, чтобы начать делить его земли и его военные посты.

— Советник Сейрин, — сказал он, произнося это имя с той особой ровностью, которой люди произносят имена тех, к кому испытывают что-то слишком сложное для одного слова. — Он мой давний... соратник. Умный. Обаятельный. И очень заинтересованный в том, чтобы я ушёл с военной сцены.

— Он среди посланников?

— Не знаю. Возможно. Если да — держись от него подальше.

— Понятно. — Алина кивнула, хотя он не видел. — Кем я буду?

— Гостьей.

— Это слабо.

Пауза.

— Да, — согласился он. — Слабо.

Алина думала три секунды.

— Скажите, что я задержалась из-за непогоды. Что я еду из дальних земель и вынуждена была переждать здесь. Это объясняет моё присутствие и мой странный выговор — я буду говорить с акцентом так или иначе. — Она помолчала. — И скажите, что я лечила Кайра. Это правда, и это лучше, чем ложь, которую легко поймать.

Каэрн слушал — с той абсолютной внимательностью, которая была у него вместо взгляда.

— Разумно, — сказал он.

Снаружи послышался звук — копыта на камне, голоса, металл. Они приехали.

— Ещё одно, — сказал Каэрн, и в его голосе было что-то, чего там прежде не было — не просьба, но близко к тому. — Не показывай, что подсказываешь. Если нужно что-то сказать — говори тихо, справа. Я буду слышать.

— Буду справа, — сказала Алина.

Она успела сделать только одно — вытащить из волос шпильки, которые держали их собранными, и быстро перезаплела, убрав назад так, как умела: не роскошно, но аккуратно. Платье тёмно-синее, пояс застёгнут. Кроссовки — это была проблема, но под длиной подола не видно, и сейчас выбирать не приходилось.

Она встала справа от Каэрна — на полшага позади, так, чтобы говорить ему на ухо, если понадобится.

Дверь зала открылась.

Их было не двадцать. Их было пятеро — те, кого пустили внутрь, пока остальные ждали во дворе. И пятеро были достаточно.

Первым вошёл человек в имперских цветах — тёмно-синем с серебром, с гербом на груди, с тем видом безукоризненного чиновника, который умеет оценивать обстановку прежде, чем открыть рот. Немолодой, с короткой седой бородой, с внимательными глазами — он окинул зал взглядом, задержался на Алине дольше, чем на остальном, и поклонился.

— Лорд Аш'Дар. Я Рейн Тавор, имперский посланник третьего круга. Его Величество выразил беспокойство вашим отсутствием на совете и просил узнать о вашем здравии.

— Его Величество добр, — сказал Каэрн голосом, который Алина слышала впервые: ровным, холодным, с тем аристократическим безразличием, которое хуже любой враждебности. — Моё здравие в порядке. Задержали дела в землях.

Она знала, что он не видит Тавора. Но он стоял так, как будто видел — голова поднята, взгляд направлен точно туда, откуда пришёл голос, плечи расправлены. Это была военная выправка, вбитая так глубоко, что даже темнота её не забрала.

— Рады слышать, — сказал Тавор. Вежливо. Без тепла. — Его Величество также желал бы видеть вас на ближайшем совете, который состоится через три недели в столице. Учитывая ваше... длительное отсутствие, присутствие особенно желательно.

— Я рассмотрю это, — сказал Каэрн.

Второй человек из вошедших не ждал своей очереди так долго. Он вошёл следом за Тавором, но это было движение человека, который привык входить первым и лишь иногда уступает это право из вежливости. Высокий, светловолосый, с той безупречной красотой, которая кажется намеренной — как будто внешность была подобрана и отшлифована так же тщательно, как аргументы в споре. На вид лет тридцати пяти. Улыбка — широкая, открытая, совершенно не достигающая глаз.

Алина почувствовала, как что-то в ней напрягается. Не страх — что-то другое. Инстинкт, который включается, когда видишь улыбку, не совпадающую с лицом.

— Каэрн, — сказал он тепло, как говорят старые друзья, — как же я рад видеть тебя живым и, судя по всему, здоровым. Мы уже начали беспокоиться.

Каэрн повернул голову на голос с той же безупречной точностью.

— Сейрин, — сказал он. Одно слово. Без интонации. Но Алина, стоя справа и чуть позади, почувствовала, как у него изменилось дыхание — едва, на одну долю вдоха, — и поняла, что слово это весило для него гораздо больше, чем звучало.

Советник Сейрин Вэй. Значит, он всё-таки здесь.

— Ты не представил нам свою гостью, — сказал Сейрин, и взгляд его переместился на Алину — не грубо, не навязчиво, а с той мягкой изучающей вежливостью, которая умеет быть неприятной именно потому, что придраться к ней не к чему.

— Алина Светова, — сказал Каэрн. — Целительница. Задержалась в замке — ухаживала за Кайром.

— Ах, дракон, — сказал Сейрин. — Как он?

— Лучше, — сказала Алина.

Она ответила сама — не потому что не подумала, а потому что почувствовала: Каэрну не нужно было объяснять состояние Кайра этому человеку, и если она берёт этот ответ на себя — это правильно.

Сейрин повернулся к ней полностью, и Алина впервые оказалась под его взглядом в упор. Красивые глаза — серые, светлые, с той прозрачностью, за которой очень удобно прятать всё, что угодно.

— Целительница, — повторил он с лёгкой задумчивостью, как будто пробовал слово на вкус. — Откуда, если не секрет?

— Из дальних земель, — сказала Алина. — Была проездом, задержалась из-за непогоды. Оказалась полезной — осталась на несколько дней.

— Из каких именно дальних земель?

Улыбка не менялась. Но вопрос был вторым подряд уточняющим, и Алина, которая в своей работе научилась замечать, когда человека расспрашивают с целью помочь, а когда — с целью поймать, — отметила это.

— Очень дальних, — сказала она спокойно. — Вы наверняка не слышали.

В воздухе повисла крохотная пауза, в которую уместилось что-то вроде оценки — с его стороны и с её стороны одновременно.

Потом Сейрин улыбнулся шире и перевёл взгляд обратно на Каэрна.

— Нам нужно поговорить, — сказал он. — Лично. Есть дела, которые касаются тебя напрямую, и я предпочёл бы рассказать тебе сам, прежде чем ты услышишь это от других.

— Завтра, — сказал Каэрн. — Сегодня вечером моих гостей разместят и накормят. Завтра с утра — разговор.

Сейрин принял это с тем же любезным спокойствием, с каким, наверное, принимал всё, что ему не нравилось.

— Конечно, — сказал он. — До завтра.

Ужин был тяжёлым.

Не в смысле еды — Марра справилась блестяще, как справляется со всем, за что берётся, и стол был накрыт так, будто в замке всегда именно столько людей и именно такой порядок. Тяжёлым был воздух — та особая напряжённость, которая возникает, когда за столом сидят люди, каждый из которых что-то знает, чего не говорит.

Посланник Тавор был вежлив и молчалив. Трое его сопровождающих — военные, судя по осанке — ели и не встревали. Сейрин разговаривал — легко, со вкусом, переходя с темы на тему, умело включая в разговор всех за столом. Он был из тех людей, после общения с которыми невозможно сразу сказать, что именно было не так, — но ощущение остаётся.

Алина сидела рядом с Каэрном — справа, как договорились, — и вполголоса давала ему то, что нужно: кто куда смотрит, кто поднял бокал, кто наклонился к соседу. Маленькие подсказки, которые позволяли ему держать себя так, как будто он видит всё сам. Он реагировал безупречно — поворачивался в нужную сторону, поднимал бокал в ответ на тост, чуть изменял позу, когда разговор переходил к нему.

Никто не заметил.

Или — почти никто.

— Алина, — сказал Сейрин в какой-то момент, обращаясь к ней через стол с той лёгкостью, как обращаются к старым знакомым, — вы давно знакомы с Каэрном?

— Достаточно, — сказала она.

— Это значит — недолго?

— Это значит — достаточно.

Сейрин засмеялся — хорошо, правдоподобно.

— Точный ответ, — сказал он. — Каэрн, ты где нашёл такую?

— Она сама нашлась, — сказал Каэрн.

Это была правда. И прозвучало именно так — как правда, без украшений. Алина смотрела в тарелку и не позволяла себе улыбаться.

После ужина Сейрин задержался у очага с бокалом — один, намеренно — и Алина увидела, что он смотрит на Каэрна, который разговаривал с Тавором. Смотрел долго, с выражением, которое было сложным — в нём было что-то похожее на привязанность, и что-то похожее на боль, и что-то третье, чему она не нашла сразу названия. Но именно это третье было главным, и именно оно беспокоило её больше всего.

Потом Сейрин почувствовал её взгляд и посмотрел на неё.

Улыбнулся.

Алина улыбнулась в ответ — вежливо, ровно.

И подумала, что завтрашний разговор она хотела бы услышать.

Ночью она не спала долго.

За стеной снова были шаги — она слышала их через два часа после того, как все разошлись по комнатам, и эти шаги были другими. Быстрее. Неровнее. Не то ритмичное хождение человека, который приводит мысли в порядок, — а что-то похожее на беспокойство.

Она лежала и слушала, и в какой-то момент поняла, что не может просто лежать.

Встала. Взяла свечу. В коридоре было темно и холодно. Шаги шли из библиотеки — дверь была прикрыта, но свет пробивался в щели. Она подошла. Постучала.

Пауза была такой долгой, что она уже решила уйти.

— Войди, — сказал он.

Он стоял у окна — не у книжных полок, не у стола. У окна, лицом к стеклу, за которым не было ничего, кроме тёмного неба и звёзд. Стоял так, что она видела только его спину — прямую, напряжённую, как бывает у людей, которые не позволяют себе сгорбиться, даже когда очень хочется.

— Не спится? — спросила она.

— Нет, — сказал он.

Алина поставила свечу на стол, взяла второй стул и принесла его к окну — не рядом, в паре метров. Немного подальше, чем обычно сидели за столом, потому что было чувство, что сейчас ему нужно пространство, а не близость.

Она просто села. Он не обернулся. Но и не попросил уйти.

— Что он скажет завтра? — спросила Алина.

Молчание.

— Я не знаю точно, — сказал Каэрн наконец. — Но знаю, что это будет что-то, с чем я должен буду что-то сделать. Он всегда приходит с тем, с чем нужно что-то делать.

— Он был вашим другом?

Долгая пауза.

— Да, — сказал Каэрн. — Был. Или я так думал.

— А теперь?

— Теперь я не уверен, что понимал его так хорошо, как думал.

Алина смотрела на его спину и думала, что за этими словами стоит что-то конкретное, что-то, что случилось, — но сейчас был не тот момент, чтобы спрашивать. Иногда важнее просто быть рядом, чем задавать правильные вопросы.

— Завтра я буду справа, — сказала она. — Если вы хотите.

Он не ответил сразу. За окном облако накрыло луну, и библиотека стала темнее.

— Это не твоё дело, Алина Светова, — сказал он. Но в этот раз эта фраза прозвучала иначе — не как отказ и не как упрёк. Как что-то, что он говорил по привычке, уже не очень понимая зачем.

— Наверное, — согласилась она.

Она встала — не потому что уходила, а потому что взяла с полки первую попавшуюся книгу, вернулась на стул и открыла её на середине. Буквы она уже знала достаточно, чтобы читать медленно, с усилием, разбирая незнакомые слова по слогам. Этого, наверное, не хватило бы на художественный текст — но это оказался трактат о местных лечебных растениях, и медицинскую логику она угадывала даже там, где не понимала каждого слова.

Она читала вполголоса — медленно, с ошибками, иногда останавливаясь, чтобы разобрать сложное слово, — и Каэрн стоял у окна и не уходил.

Через какое-то время он отошёл от окна и сел в кресло у камина. Она продолжала читать — про свойства тёмной крапивы, которая останавливает кровь, и про корень, который называется «змеиный язык» и применяется при воспалениях.

Потом она подняла голову.

Каэрн сидел в кресле, голова чуть откинута к спинке, глаза закрыты. Он не спал — она видела по тому, как сидел, слишком ровно для сна, — но он не был в том месте, где были шаги и беспокойство. Он был здесь, в этой библиотеке, со свечой и с её голосом, и это, кажется, было достаточно.

Алина ещё немного почитала. Потом закрыла книгу — тихо — и встала.

— Я пойду, — сказала она тихо.

— Да, — сказал он, не открывая глаз.

Она взяла свечу. Пошла к двери. На пороге остановилась — по привычке — и обернулась.

— Каэрн. Чем бы он завтра ни пришёл — это можно решить. Всё можно решить.

Он молчал.

— Я в этом убеждена, — добавила она. — Профессиональная деформация.

Что-то в его лице — едва, самую малость — изменилось. Та линия, которая была раньше улыбки.

— Иди спать, Алина Светова, — сказал он.

— Уже иду.

Утром, когда она спустилась на кухню, там был Сейрин.

Он стоял у стола с кружкой в руках — как человек, который пришёл раньше всех нарочно, чтобы поговорить с тем, с кем не успел поговорить вчера. Марра была за спиной у очага и смотрела в огонь с видом человека, который слышит всё, но выражения лица не покажет.

— Доброе утро, — сказал Сейрин с той же лёгкостью, что и вчера. — Алина, да?

— Да, — сказала она. Подошла к столу, взяла свою кружку, налила. Встала у окна — не далеко, но с расстоянием.

— Вы хорошо знаете местные травы, — сказал он. — Я слышал, как вы вчера вечером что-то читали из травника. Голос шёл из библиотеки.

Алина посмотрела на него поверх кружки. Он слышал. Значит, он не спал, и значит, он ходил по коридору. Это было интересно.

— Изучаю, — сказала она. — Дальние земли — другая флора.

— Конечно, — сказал Сейрин. Пауза. — Вы задержитесь ещё?

— Не знаю. Как пойдут дела.

— Дракон, судя по всему, поправляется.

— Да.

— Значит, скоро вы будете свободны.

Алина поставила кружку. Посмотрела на него — прямо, без улыбки, с той профессиональной вежливостью, которая не приглашает к дальнейшему разговору.

— Советник Сейрин, — сказала она. — Вы хотите мне что-то сказать прямо — скажите. У вас утром есть разговор с Каэрном, и я не хочу вас задерживать.

Что-то в его глазах — на долю секунды — изменилось. Лёгкое удивление человека, которого не часто выводят на прямой разговор.

— Прямо так прямо, — сказал он. — Хорошо. Каэрн — сложный человек. Он всегда был сложным, и то, что с ним случилось, сделало его ещё сложнее. — Он сделал паузу. — Я хочу сказать вам это не как предупреждение, а как информацию. Вы, судя по всему, человек разумный.

— Я это оценю, когда пойму, зачем вы мне это говорите, — сказала Алина.

Сейрин смотрел на неё. Потом улыбнулся — и эта улыбка была другой. Не той, которую она видела вчера. Чуть настоящее. Чуть опаснее.

— Затем, — сказал он, — что я его давно знаю. И немного беспокоюсь.

— О нём?

— О нём.

Алина держала в голове то, что Каэрн сказал вчера:«Я не уверен, что понимал его так хорошо, как думал». И смотрела на Сейрина — на эту красивую, открытую, тщательно выверенную внешность — и думала, что беспокойство и корысть иногда живут в одном человеке рядом, и одно не отменяет другого, и это делает людей сложнее, а не проще.

— Беспокойтесь, — сказала она. — Это ваше право. А я пойду делать перевязку Кайру.

Она взяла корзину и пошла к двери.

— Алина, — сказал он за спиной.

Она остановилась. Не обернулась.

— Будьте осторожны, — сказал Сейрин. — Этот замок умеет удерживать людей дольше, чем они планировали.

Она почувствовала, что это было сказано не как угроза. Как что-то другое — что-то личное, из собственного опыта, из чего-то, что он знал слишком хорошо.

— Я знаю, — сказала она. И вышла.

Во дворе рассвет уже взял своё — небо стало светлее, и Мёртвые пустоши за воротами из пепельно-серых превратились в серо-голубые. Кайр ждал у арки. Голова повёрнута к ней, белые глаза — туда, где она появится.

Алина поставила корзину, опустилась рядом с ним и начала осматривать рану — привычными, уверенными движениями, в которых уже не было той утренней тревоги первых дней.

— У нас гости, — сообщила она Кайру. — Думаю, ты уже знаешь. Один из них — Сейрин. Ты его знаешь?

Кайр не двигался. Но что-то в его дыхании изменилось — едва, на одну долю, — и Алина, которая уже пять дней слушала это дыхание как кардиограмму, это заметила.

— Понятно, — сказала она. — Значит, знаешь.

Она работала молча — смазывала мазью края раны, которые затягивались хорошо, проверяла температуру кожи вокруг. Всё шло правильно. Ещё два-три дня — и её здесь больше не нужно будет.

Эта мысль пришла спокойно — как факт — и осталась стоять рядом, не вызвав ни облегчения, ни радости, ни особой тревоги. Просто стояла и ждала, что она с ней сделает.

Она затянула последний узел и похлопала Кайра по боку.

— Всё, — сказала она. — На сегодня всё.

Кайр повернул голову и посмотрел на неё. Долго, с той серьёзностью, которая бывает только у очень старых существ и очень маленьких детей. Потом он сделал то, чего ещё никогда не делал.

Он опустил голову — медленно, с усилием — и положил её Алине на колени.

Не рядом. На колени.

Алина замерла.

Огромная голова — тяжёлая, горячая, твёрдая — лежала у неё на коленях, и дракон закрыл белые глаза, и всё вокруг было тихим, и пустоши за воротами были голубыми, и небо над замком впервые за пять дней казалось не серым, а почти синим.

Она не знала, сколько это значило. Орн говорил, что Кайр не подпускал к себе никого полгода. Что значит — положить голову на колени, она могла только догадываться, но что-то в ней, без слов и объяснений, понимало: это много. Это очень много.

— Ладно, — сказала она тихо. — Полежи.

Где-то за спиной, в замке, открылась и закрылась дверь.

Начинался день, в котором советник Сейрин Вэй пришёл говорить с Каэрном о том, что Алина ещё не знала. День, в котором что-то изменится — она это чувствовала так же ясно, как чувствуешь смену погоды за несколько часов до того, как она наступает.

Она сидела в утреннем свете, и дракон лежал у неё на коленях, и она думала о том, что иногда самые важные вещи — не те, которые происходят. А те, которые только собираются произойти.

И что у неё, судя по всему, осталось меньше трёх дней.