24 глава

Злата

Коля смотрит на меня в упор, а губы, всё ещё растянутые в улыбке, шевелятся. Замираю пойманным воробушком и даже дышать перестаю. Во мне просто не осталось кислорода, одна углекислота в лёгких пузырится.

Моргаю, всматриваюсь в лицо бывшего, а стеклопакет в тёмно-коричневой пластиковой раме глушит все звуки. Но чётко очерченные пухлые губы по ту сторону прозрачной преграды шевелятся. К уху прижат телефон, и Коля говорит, говорит с кем-то невидимым. Это кажется почему-то очень важным. Почему?

Меня разве это должно волновать? Пусть хоть, что делает — не мои проблемы. Только… судя по взгляду, которым впивается в меня Романов, всё это так или иначе связано со мной.

— Отпусти! — прошу (или умоляю?). — Я сама. Сама войду!

— Ещё чего, — голос конвоира вибрирует рядом с моим ухом, и от смысловых оттенков в нём, интонаций волосы шевелятся. — Сбежишь вдруг? Мне проблемы не нужны.

Ему не нужны проблемы, надо же. Никому они не нужны, потому можно ради того, чтобы их избежать, сжать мои бока крепче и чуть не за шкирку затащить в дом. Мои ноги болтаются в воздухе, и я вдруг думаю: а что если я сейчас поверну голову и плюну этому упырю прямо в лицо? Наверное, у меня останется несколько моментов жизни, чтобы посмеяться всласть. Потом мне, конечно, сразу же свернут шею, чисто рефлекторно, но последние секунды перед позорной смертью пройдут весело.

В комнатах пахнет чистотой, а яркий свет льётся изо всех щелей, из каждого уголка. Кажется, в этом доме намеренно всё сделали так, чтобы не оставалось ни единого затемнённого уголка.

Только я знаю, что всё это — ещё одна странная причуда моего бывшего. Он никогда в этом не признается, но темнота — тот страх, от которого ему никак не избавиться. Позорное пятно на его сияющем всеми оттенками белого образе.

Оказывается, я так много о нём помню. Куда только делся тот самый отличный парень, с которым хотелось провести всю оставшуюся жизнь? Который заставил поверить, что это возможно?

Коля возникает передо мной так неожиданно, что я вскрикиваю. Он стучит ребром телефона о раскрытую ладонь, и его последняя фраза, услышанная несколько мгновений назад, удивляет меня.

"Мы с тобой одной крови. Помни об этом, Головастик".

Он с Артуром, он точно с ним разговаривает! Я помню это прозвище, оно почему-то всегда казалось мне странным и глупым. Головастик. Что это вообще такое? Я забыла об этом — в больнице вообще об очень многом забыла, словно кто-то спас меня от безумия и просто смахнул мягкой кистью целые пласты воспоминаний.

Но время идёт, и я постепенно о многом вспоминаю. Как вот это прозвище, например.

Только Артуру это прозвище не подходит! Оно как инородное тело на нём, контрастирует с ним, выделяется.

Коля обхватывает пальцами моё запястье. Не сильно, но по мне прокатывается такая волна ужаса, что на коже не остаётся даже миллиметра, не покрытого испариной. Футболка моментально липнет к спине, все нервные окончания, кажется, превратились в иголочки. Колет.

Дёргает на себя. Меня уносит вперёд, ноги заплетаются, я едва не падаю. Если бы не жёсткие холёные пальцы Романова на моём запястье, точно бы пропахала носом паркет.

Оказываюсь в другой комнате. Более просторной, ещё более светлой. Стерильной. Безжизненной. Каждая деталь на своём месте, в углах ни пылинки, а журналы тошнотворно аккуратной стопочкой лежат на столике рядом с диваном.

Коля молчит. Молчу я. Мы просто смотрим друг на друга, и во взгляде напротив мёртвая пустошь. Но с каждой секундой её наполняет хищный блеск, плохо скрываемая ярость и отвращение. Хочется закрыться. Обмотаться саваном, спрятаться в самой глубокой яме. Исчезнуть. Никогда не знать этого человека. Господи, какой бы счастливой я тогда была. Как бы хорошо мне жилось, не случись когда-то со мной Романов.

Ты во всём виновата сама. Во всём.

Согласна. Да-да, это всё я. Во всём и всегда.

Именно же это он говорил мне, когда ударил впервые? В этом ведь хотел убедить?

Медленно один за другим пальцы, удерживающие моё запястье, разжимаются. Демонстративно, чтобы видела и понимала, Коля вытирает ладони друг о друга, отряхивает, словно только что держался за брюшко мерзкой скользкой улитки, и теперь ему просто необходимо избавиться от слизи на своих руках.

Прикрываю на мгновение глаза. Чтобы хотя бы минуту не видеть его перед собой. Его взгляда, красивого лица, презрения. Не помнить. Забыть.

— Ты изменилась, — по голосу понимаю: снова улыбается. Воздух вокруг меня колеблется: он протягивает ко мне руку. К моим волосам. — Рыжая. Хм, тебе идёт.

— Ты же терпеть рыжих не можешь, — выдавливаю из себя очевидность. Ту вещь, которую отлично знаю о своём бывшем муже. Именно то, что вместе с желанием перемен натолкнуло на выбор нового оттенка. Новой себя.

Это одна из тех бесконечных мелочей, что когда-то связывали нас, делали семьёй.

Ненавижу. Прожитые с ним годы, свою глупость, наивную веру в лучшее. В большого и сильного мужчину, который умел делать вид, что способен любить. Хоть кого-то, кроме себя и денег.

— Ты права, отвратительный цвет волос, — брезгливо морщится и касается пальцами пряди волос.

Нет!

Отшатываюсь назад. Инстинктивно. Неосознанно. Просто потому, что не могу позволить Коле снова меня коснуться. Никогда и ни за что. Только если снова насильно — сама не дамся.

Я знаю: Романов — сильнее меня. Он снова выиграет. Наверняка. И на этот раз мне не выжить, но всё моё естество, каждая клетка сопротивляется этому. От одной мысли наизнанку выворачивает.

Бьюсь поясницей о какой-то угол, шиплю от боли. Физическая боль — это просто и понятно. То, что я умею терпеть. То, с чем научилась справляться. Коля смотрит на меня так, словно перед ним забавная зверушка в зоопарке. Корявая. Ошибка природы. Наклоняет голову вбок, тёмные волосы падают крупными прядями на лоб, закрывают один глаз. Он тоже изменился, поменял причёску, стал ещё красивее.

Опасная и обманчивая красота. Такая манящая. Такая лживая.

— Смотрю, общение с Артуркой пошло тебе на пользу. Такая стала… дерзкая. Я в восторге. И даже, — он щёлкает пальцами в воздухе, будто бы никак не может подобрать нужный эпитет, — ебабельная, что ли. Знаешь, хотел тебя просто грохнуть, но…

Озноб по коже. Мурашки разбегаются во все стороны, в крови настоящий кислотный ураган. Песчаная буря.

— Коля…

— Хотя нет. Лучше пусть тебя другие трахнут, а я посмотрю. Знаешь ли, противно в такую суку член засовывать. Ещё заразишь меня чем-то. Наверняка от Головастика какую-то гадость подхватила. Он же грязная смердящая куча дерьма.

Зажмуриваюсь. Челюсть моя сжимается, и боль от сильного напряжения концентрируется в ушах.

— Ты не имеешь права говорить о нём всего этого. Он лучше тебя в тысячу раз!

Не знаю, кричу или шепчу. А может быть, только думаю про себя? Но Романов слышит каждое моё слово, потому что в следующий момент его пальцы сжимаются на моём подбородке, дёргают голову вверх до кровавых искр под сомкнутыми веками.

— Смотри на меня, тварь!

Я не слушаюсь. Не хочу слушаться. Только не Романова. Он никто мне, никто.

— Сука.

Однажды в детстве мы с дворовыми друзьями устроили войнушку. Девочки против мальчиков, веселье. Вместо оружия — разлапистые пучки крапивы, и каждый раз, когда зелёные сочные листья попадали на голую кожу, хотелось плакать и звать маму. До того жгло.

Сейчас у меня ощущение, что меня опрокинули лицом в куст крапивы. Правой стороной, и голова моя дёргается в сторону с такой силой, что клацают зубы.

— Урод, — выплёвываю ему в лицо. Перед глазами всё плывёт от слёз. Касаюсь рукой ударенной щеки, только хрен тебе, а не вторую подставить.

— Чтоб ты сдох, понял?

Не знаю, зачем так поступаю. Зачем нарываюсь? Наверное, у меня не осталось уже никаких тормозов. Я, приговорённая к гибели, не сделаю себе хуже.

— Ах ты, смотри на неё. Тупая курица возомнила себя белым лебедем.

Он снова бьёт меня, по второй щеке, но мне удаётся не разрыдаться в голос — лишь злые слёзы на глазах. Это не то, чего добивается от меня Романов, но пошёл он на хрен, не буду.

— Надо было тебя, суку, тогда убить, — шипит прямо в лицо. Крошечные капельки слюны орошают мои щёки, и меня тошнит от омерзения. От запаха крепкого дорогого парфюма першит в горле, а белизна рубашки на широких плечах Романова слепит.

— Лучше бы ты меня убил. Лучше бы убил! — выкрикиваю, и осознание, чего лишилась по вине его и его ботинок снова сбивает с ног.

— Да руки о тебя пачкать не хотел. Блядь, я оплатил твоё лечение! Неблагодарная тварь. Всё сделал, чтобы ты не загнулась там, чтобы не сдохла. Мне твоя шкура целое состояние обошлась. Ты же понимаешь, я бы мог тебя приказать выкинуть в дальнем поле, и ты бы там богу душу отдала. И что? Чем ты мне за доброту мою отплатила? К Крымскому пошла?

— Я беременная от тебя была. Понимаешь? Беременная! — рвусь из его крепких рук, хочу отвоевать себе хоть немного кислорода, чистого воздуха, в котором не главенствует аромат парфюма Романова. Ведь его ему купила я. Господи, какая злая ирония. — Я не могу больше детей иметь. Из-за тебя не могу! Я так мечтала. Ты подонок. Мудак.

— Вот ещё, блядь, нашла проблему, — заливает меня тоннами презрения и искреннего недоумения. — Нашла ещё, чем разжалобить меня. Ни ты, ни твой ублюдок мне даром не сдались.

Ублюдок…

Его пальцы на моём горле, но они не душат. Просто держат, показывая: вот тут ты у меня будешь. Вот это с тобой сделаю. Ещё немного и от тебя мокрое место останется.

Дышать тяжело — это нервное. В глазах напротив ненависть. Злость. Ярость. Острый коктейль из самых чистых эмоций.

— Как ты вообще, сука, об этом тендере узнала? Крыса грёбаная. Трахалась с ним, тварина? Орала под ним? Да? Говори, тварь!

— Да… да пошёл ты! — слова вылетают из моего рта с трудом. Горло в надёжной хватке съехавшего с катушек из-за злобы на меня Романова начинает болеть и будто бы распухать. — Ты волоса его не стоишь. Мудак.

— Значит, Артурка лучше меня? — голос Романова становится обманчиво ласковым, а хватка на горле становится мягче. Вторая рука перемещается на моё плечо, после накрывает левую грудь и сжимает с силой.

— Ты ничего не понимаешь, Злата, — ядовитое прямо в ухо, и слова его клубятся зелёным туманом, въедаются в коже. — Ничего! Он не может быть лучше меня, не может. Слышишь меня?! Это я, я лучше его. Просто ты тупая. Такая же тупая, как Головастик. А ещё такая же блядина распутная, как его грёбаная мамаша.

Моргаю часто-часто.

— О чём ты?

Коля хищно скалится. Но во взгляде что-то странное мелькает. Словно на меня одну крошечную секунду смотрел маленький обиженный ребёнок.

— Это не твоё собачье дело!

Слышится треск ткани — моя футболка разлетается в клочья. Романов тяжело дышит, будто конь, загнанный до пены на шкуре.

— Нет, не трогай меня! Слышишь? Нет!

— Заткнись, сука. Заслужила.

Романов дёргает меня на себя, и после непродолжительного полёта оказываюсь прижатой лицом к дивану. Коля мешкает. Звенит пряжка, вжикает замок на брюках, а я глотаю своё бессилие, крупными каплями стекающее слезами по лицу.

Нет-нет, я не выдержу. Не смогу. Пусть сразу убьёт, только не это. Только не секс с ним.

Что-то большое и уродливое расправляет внутри меня свои щупальца. Ледяные, с острыми шипами на концах. Сжимают лёгкие, и я пытаюсь сделать вдох, но почти ничего не получается. Из груди вырывается хрип, но на мгновение хватка на моём затылке слабеет. Крошечная доля секунды, даже вдоха сделать не успеваю, и Романов снова возвращает свою ладонь на мою шею. Вдавливает, до рваных криков, до глухих стонов.

Я всё ещё одета. Это почему-то успокаивает. Сейчас я, как попавшая в нефтяное пятно птица: ни дышать полной грудью, ни улететь, потому что крылья в жирных чёрных пятнах. Не выбраться.

— Тварь, будешь знать, как за моей спиной что-то делать. Уродка.

Он тянет мои спортивки, пытается их стянуть с меня, пыхтит и давит сильнее. Холодок проходится по коже, когда она сантиметр за сантиметром обнажается.

Господи, пожалуйста, пусть я умру. Прямо сейчас умру. Не могу так больше.

Мой зад позорно отклячен назад, мурашки на коже, наверное, размером со слонов, и я вою в белоснежную обивку дивана, молю, чтобы это всё скорее закончилось. Пожалуйста, пожалуйста.

Вдруг какой-то грохот доносится сквозь пелену ужаса. Я уже чувствую обнажённой кожей ягодиц упругую головку — именно так он, наверное, решил наказать меня. Унизить. Уничтожить окончательно саму мою суть, но в следующий момент ощущение растворяется.

Снова грохот, и я молюсь, чтобы это был взрыв, и скорее бы нас с Романовым погребло под обломками.

— Блядь, что это? — вскрикивает Романов, и больше меня не держит никто.

Треск, глухие маты, несущиеся откуда-то издалека, отголоски сильного грохота, так напугавшего моего бывшего. Он, со всё ещё спущенными до колен штанами, с торчащим в боевой готовности членом, отскакивает от меня, но далеко не отходит. Прислушивается.

Боится, что ли? Он всегда боится за свою шкуру, долбанный параноик.

Я не отвечаю за себя и свои поступки. Мне так больно и плохо, что могу лишь действовать на голых инстинктах, ведомая чувством мести. За всё, что этот упырь сделал со мной. И наверняка не только со мной.

Надо было сразу так и поступить. Не просить Артура, не подставлять никого, не провоцировать войну и жертвы. Просто сделать это с самого начала — убить Романова.

Не знаю, где нахожу в себе внутренние резервы, чтобы заметить на столике, стоящем рядом с диваном, увесистую пепельницу. Мраморную, в зелёных прожилках. Тяжёлую.

Какая красивая, вдруг думаю отстранённо, а перед глазами белые пятна мелькают. Не хочу ни о чём думать, мне нужно что-то сделать. Чтобы спасти себя от этого разрушающего душу огня. Потушить его наконец. Освободиться.

Замахиваюсь. Вот так вот, так правильно.

— Сука, — как-то очень удивлённо выдыхает Романов, а я второй раз бью его пепельницей по голове.

— Сдохни, сволочь.

Когда Романов оседает на диван, заваливается на бок, а на его голове, в месте удара, проступает кровь, я вдруг понимаю, что теперь я свободная.

Наконец-то.