Глава 14

Голова едва не разламывалась от боли. Елица медленно повернула её, ничего пока не слыша и не понимая, где сейчас находится: то ли лежит ещё в лесу на пригорке, то ли уже в хоромине какой. Но оказалось, ни то и ни другое. Скоро пробился в нос запах холодной реки и закачалось легонько ложе под спиной. К этим почти неразборчивым ощущениям примешалось тихое бормотание мужских голосов. Где-то негромко напевали отрывистую и грозную песню. Что-то размеренно стучало. Плескала вода под вёслами.

Елица открыла глаза: и показалось на миг, что ослепла, но моргнула несколько раз и поняла, что над её головой просто холщовый полог натянут на распорках между бортами большой ладьи. Рассеянный свет, то ли утренний, то ли вечерний, проникал сквозь плотную тканину неохотно, а от того полог давил на пострадавшую от удара голову, словно каменный.

Пришлось с трудом опереться на локоть, чтобы хоть слегка приподняться и оглядеться. По обе стороны от укрытия сидели гребцы, мерно и размашисто двигая могучими руками. Где-то у носа стучали по щиту, задавая ритм, а потому дело шло слаженно и справно. Витал в воздухе острый запах пота, лился вместе с летней духотой под полог вязким киселём. Елица поразмыслила, стоит ли выдавать себя, показывать, что очнулась. Но и не пришлось решать: её заметили и так. Один из мужей наклонился, вглядываясь в сумрак укрытия, что располагалось возле мачты, и гаркнул кому-то:

— Очухалась княженка-то!

Она подавила стон, снова опускаясь на твёрдое ложе, от качания которого аж в груди что-то переворачивалось и подпрыгивало. Не любила она особо на ладьях ходить, хоть и приходилось несколько раз вместе с отцом в другие города добираться. Нехорошо ей становилось на борту, но благо и не мутило сильно. Скорее виновата была больная голова: до сих пор перед глазами плясали бледные цветные пятна.

Послышались твёрдые шаги. Нагнувшись, под полог зашёл муж, которого Елица не сразу и узнала. Он поднял голову, откинув от лица прямые, чуть растрёпанные ветром пряди и улыбнулся так приветливо, будто в тереме дорогую гостью встречал, а не увозил её силой с родных земель. Гроздан — зуличский княжич, будь он неладен! Вот ведь не видела его сколько лет, да ещё столько же не встречаться бы с ним. А то и до конца жизни.

— Здрава будь, Елица. Как ты? — спросил он участливо, присаживаясь рядом прямо на палубу. — Ты уж прости, что так вышло. Тот дубина уже своё получил. За то, что ударил тебя.

Княжич поднял руку и мягко коснулся виска Елицы, скользнул к скуле — и кожа тут же отозвалась лёгким жжением. Она отклонилась, не желая, чтобы Гроздан её трогал.

— Волею твоей это случилось, — ответила хрипло — до того во рту, оказывается, пересохло. — Ты не много ли возомнил о себе, княжич? Что решил меня словно корову у соседа из стада увесть?

Княжич покачал головой, словно задумался и правда над её сердитыми словами.

— Думается, со мной рядом тебе лучше будет, — рассудил он спокойно. — Доберёмся до Зулича. А там войско соберём. Велеборск отобьём у отостёрцев.

— Они и так уходить оттуда хотели, — возразила Елица, злясь всё больше на Гроздана. — Как исполнится наш договор. Зачем лишнюю кровь проливать?

Зуличанин посмотрел на неё искоса, махнул рукой на Вею, напуганную и уставшую, которая заглянула в укрытие, собираясь, верно, ему что-то сказать — и та тут же ушла, ни словом не возразив. Хорошо, хоть она ещё жива осталась… Зелёные глаза Гроздана озарились тусклым светом, когда он упрямо подбородок приподнял.

— Думаешь, уйдут и правда? Я знаю остёрцев. В моих жилах тоже их кровь течёт, что от пращуров осталась. Они не отступятся. Соки из тебя все выпьют. Выгоду свою получат, но не оставят того, что завоевали уже.

— И ты, значит, не оступишься? — Елица подтянула укрытые козьими шкурами колени ближе к груди. — Раз остёрская кровь в тебе?

Отгородиться захотелось от зуличанина. А лучше за борт прыгнуть — прямо в воду холодную. Авось не застрелят, как до берега плыть будет. Матушка-Велечиха не погубит, а там выбраться на сушу да и бежать прочь. Всё ж лучше, чем под взглядом этим волчьим сидеть. Ох уж выбрал отец жениха ей напоследок. И красив, кажется, крови сильной и древней, а нехорошо рядом с ним. Муторно на душе становится.

— Не отступлюсь, конечно, — кивнул княжич. — Но я всё ж право на тебя имею. Твой отец обещал, что ты женой мне станешь.

— Я не лодья тебе, и не кобыла, чтобы право на меня иметь!

От собственного громкого голоса аж виски заломило, а в скулу отдалось болью. Елица невольно приложила ладонь к ушибу и до того досадно стало, что так всё обернулось. Теперь как бы не случилось какой беды очередной.

И предчувствие дурное тут же оправдалось. Гроздан качнулся вперёд, и лицо его так близко стало, что каждую мелкую морщинку разглядеть можно да крапинки на радужке.

— Ты хоть с Богами спорь, а тут я прав, — процедил насмешливо.

И горечью в груди расплескалось понимание: делать он может сейчас, что ему в голову взбредёт. Вступиться за неё теперь некому: погибли все защитники. И отец с братом, и даже кмети те, что из Лосича с ней ехали.

Видно, по лицу её Гроздан все мысли нерадостные прочёл, ухмыльнулся довольно.

— Не сойдёт тебе это с рук, — постаралась твёрдо сказать Елица. — Ничто не сойдёт под справедливыми очами Богов.

— Время покажет. А пока отдыхай. Ходить по лодье можешь, но только без глупостей.

Княжич вышел из-под навеса. Скоро Вея принесла поесть и целый мех воды. Села рядом, разглядывая Елицу и хмурясь.

— Что, хороша? — та усмехнулась.

Наставница вздохнула тяжко и подвинула ближе миску с репой и хорошими кусками какой-то речной рыбы.

— Таких, как ты, княжна, ссадины не портят. Только пуще мужам защитить хочется и приласкать. Вон, зыркал княжич так…

— Как? — она ничего особого не заметила.

Уж что женщина успела мельком увидать?

— Кабы не стало тебе в Зуличе хуже, чем в Велеборске, — Вея только рукой махнула. — Жадно смотрел он, вот как.

— Это мы ещё увидим, как в Зуличе меня встретят. Не рабыню везёт ведь.

Елица наконец напилась вдоволь, а после, совладав с остатками слабости всё же выбралась наружу, оставив наперсницу в укрытии. Дажьбожье око уже завершало свой путь по небоскату. Бросало светлую бронзу на плавно изогнутые верхушки ив, что росли вдоль берега Велечихи. Белые гроздья мелких цветов черёмухи низко свисали над рекой, испуская горьковатый и острый аромат, что струился над водой, словно туман. Золотилось русло, отражая свет тёплого неба. Плескали размеренно вёсла, поднимая редкие брызги. Вырезанная из дуба медвежья голова, что венчала нос ладьи, разинутой пастью устремлялась вперёд, к чужому совсем и, казалось всегда, далекому Зуличу.

Елица опёрлась на борт, встав между щитами и глядя перед собой неподвижно. Вечерняя сырая прохлада холодила лицо и руки, стелилась вдоль палубы лёгким ветром. Взгляд сам собой опустился в воды реки; Елица стиснула пальцами шершавое дерево, раздумывая и решаясь. Вдалеке, средь расступившейся поросли раскиданными полукругом избами виднелась одна из многих весей, что ютились на берегу Велечихи. До неё недалеко. А там, пока на медленной ладье зуличане причалят, она успеет скрыться. Места эти ещё в Велеборском княжестве лежат, а значит, люди примут, укроют.

— Даже не думай, княжна, — резкий, как собачье лаянье, голос прозвучал за плечом.

Елица обернулась, и всё нутро содрогнулось от вида этой хорошо знакомой уже рожи. Тот самый ватажник, что по лесу её ловил. И тогда-то он не слишком бережен оказался, а уж получив наказание своё за грубость, и вовсе осерчал, верно. Если о том возмездии Гроздан не солгал. Елица окинула его неспешным взглядом: и лицо грубое, словно лопатой тяжёлой приплюснутое, и рубаху, грязноватую, с размытыми полосами высохшего пота вокруг ворота. Удивилась только гривне на шее, подаренной как будто боярином каким за некие заслуги. А может, и самим княжичем. Да только ничего не было бы необычного в ней: порой и тати распоследние золотом и серебром себя обвешивают. Краденым, вестимо. Да был среди обычных для мужей оберегов один приметный, совсем даже женский — лунница. И откуда бы взяться ему на мужицкой-то шее?

— Что ты ходишь за мной? — огрызнулась Елица, отворачиваясь от ненавистного рыла. — Смотри, кабы снова не побили, если будешь рядом отираться.

Ватажник хмыкнул так, что по спине холодок пробежал.

— Отираться рядом я буду всегда, потому как княжич мне приказал за тобой присматривать.

Вот уж осчастливил. Елица покосилась на Гроздана, который сидел у носа и о чём-то разговаривал с одним из своих людей. Княжич её взгляд перехватил и улыбнулся ясно, словно и правда она по своей воле с ним уплыла.

Как совсем темнеть начало, причалили к пустынному берегу, вытащили ладью на мель и привязали крепко. Быстро развернули становище — для Елицы на отдельный шатёр расстарались, будто готовились к тому, что случится, заранее. И обрадоваться бы: хоть на миг без чужих глаз и тяжкого надзора остаться, а мужик этот жуткий, которого звали, как оказалось, Камян, остался подле женского укрытия. К тому же со всех сторон окружили его палатками ватажников: никак не сбежать. Елица от вечери у костра отказалась. И так наспех и без охоты съеденная обедня ворочалась сухим тяжёлым комом где-то внутри.

Нарочно княжич на ночёвку остановился поодаль от любого жилья. Чтобы не было у пленницы соблазна сбежать, куда глаза глядят. Хоть бы и ночью. Камян её ещё и обшарил унизительно, хоть надобности в том большой не было. прямо на глазах Гроздана щупал её там, где вздумается — не стеснялся. А тому как будто то и надо было: чтобы спесь лишнюю сбить с неё. Тот нож с янтарной рукоятью так в лесу и остался, видимо. А другого оружия у Елицы никогда и не было. После она скрылась в своём шатре, где стояли у стенки две лежанки — для неё и для Веи. А с другой стороны — тот сундук с вещами, что с телеги опрокинутой забрали. Озаботились, надо же.

Наперсница скоро принесла воды — умыться. Елица, как могла, смыла с себя пот и грязь: тут уж не поплещешься, когда в любой миг может Гроздан или Камян зайти. А после она улеглась спать, да проворочалась без сна почти до утра самого, тогда как Вея уснула быстро — устала. Всё думалось, как теперь быть. Как миг выгадать, чтобы сбежать, пока ещё велеборские земли не закончились? Да и как сбежишь — Вею не оставишь ведь в лапах зуличан. И отчаяние накатывало душными волнами: выхода пока не находилось. Лишь один: доплыть всё же до Зулича да обратиться к князю Мстивою, отцу Гроздана, с просьбой отпустить. Ведь договор на ней строгий. Не выполнит — и пострадает Радан, а то ещё и Зимаве с Вышемилой достанется.

Хоть не верилось, правду сказать, теперь во всё это, что Светоярычи лютовать станут и убивать. Да кто ж их знает…Маясь бессонницей, Елица вспомнила не раз и Чаяна, его ласковый — может, и обманчиво — голос. И обещание уверенное, что из Велеборска он уедет. Если не попросит она остаться… Смешно сказать, да сейчас она, пожалуй, от его заступы не отказалась бы.

А как стало в голове совсем туманно от усталости, которая всё ж не могла ещё побороть жгучей, сжигающей нутро тревоги — Елица вдруг задремала как будто, но вздрогнула, словно под рёбра её кольнуло. И через миг только поняла, как вернулось на место подпрыгнувшее к горлу сердце, что изморозью застыло на губах её имя: Леден. И одни за другими понеслись в памяти все пути и дороги, что они вместе прошли. Все мгновения, что бок о бок пережили. И взгляды, короткие, долгие ли — а каждый, как жизнь маленькая.

И страшно отчего-то стало. Знала она младшего Светоярыча совсем немного, коли подумать, а чувствовала она сейчас, оказавшись на опасном пути, что вот он, внутри, в душе или сердце — не важно. Но так ясно она ощущала, что место он занял там исподволь, а как так получилось — не понимала. А если расстаться придётся насовсем, всё равно это время из памяти не выкинешь. И загадку эту неразгаданную по имени Леден.

Уснула она только перед самым рассветом, нежданно согретая мыслями о княжиче и надеждами, что, может быть, Светоярычи пожелают её вызволить. Ведь Сердце им по-прежнему нужно. Если только не решат они сами его искать, ведь путь, хоть и зыбкий, к нему уж прочерчен. Коли упорство проявить, так и можно всё выведать со временем и без Елицы, верно.

Поутру пришлось спешно сбираться в дорогу. Камян подгонял без конца, стращал неведомо какой расправой. Хоть всем и было понятно, что больше пальцем её не тронет, если только Гроздан не разрешит. И потянулись дни один за другим, длинные, как русло Велечихи. Но вместе с тем, как свернула ладья княжича на приток её, закончились и Велеборские земли. Елица часто на ночёвках пыталась высмотреть, как бы куда скрыться, да Вею увести, хоть бы поутру, да проклятый соглядатай её и на шаг одну не отпускал: только переодеться позволял без надзора. А как спать женщины укладывались, так в шатре их устраивался.

И облегчением было увидеть наконец на невысоком холме у обрывистого берега очертания Зуличских башен и полосу бревенчатой стены вкруг большого, да не такого, как в Велеборске, посада. С той стороны, откуда подходили к городу ладьи, тянулась вдоль берега пристань, кишела уже людьми по часу дневному, самому суматошному. Встретили княжича на деревянных причалах, привязали корабли и сходни перекинули.

Елица, как стояла у борта, наблюдая за жизнью Зулича, так и не могла найти в себе сил на берег сойти. Словно ступишь — и что-то оборвётся, то, что за спиной осталось. Но подошёл Гроздан сам и подхватил её под локоть, призывая за ним идти. Помог спуститься, удерживая рядом с собой, словно и правда невесту свою привёз. Глазели с любопытством люди, как идёт княжич об руку с девушкой, которая им, конечно, не знакома. Улыбались, понимая, что к чему, и не зная, как Елица тут оказалась, и что воли её в этом не было ни капли.

— Синяк прикрой, — шепнул тихо Гроздан, когда они сошли с ладьи и направились к воротам.

— А с чего я его прикрывать стану? — фыркнула Елица. — Пусть видят, как ты бережёшь то, что тебе надо, да какими силами забираешь. Как тать обычный. Виру бы с тебя взять за всё.

— Да некому её с меня потребовать, — княжич больно сдавил пальцами её руку. — А коль не хочешь больше страдать, так прикройся лучше.

Она покосилась на Гроздана, сжимая зубы и по-тихому пытаясь вырваться из его хватки. Княжич опустил на неё опасный, словно болотная топь, взгляд, медленно и ласково даже провёл пальцами другой руки по щеке и как бы невзначай надвинул на неё повой.

Елица почти не помнила Зулич. Даже таким, какой он был в тот год, когда она была здесь первый и последний раз вместе с отцом. А нынче городу как будто стало уже тесно в собственных стенах. Окружали его обширные выселки, разномастные, выдающие в очертаниях изб те племена, откуда люди съехались сюда, оставив свой род где-то за много вёрст. Нынче это случалось всё чаще. Искали люди под боком столицы хорошей и более богатой доли, не боялись покинуть родные, обжитые земли.

И невольно Елица присоединилась к ним, надеясь, впрочем, что ненадолго. Словно не своими ногами дошла она до детинца. Вытерпела пристальное внимание стражи, а после и отроков да кметей, что понемногу стеклись к воротам встречать княжича. А больше всего она оробела, как вышел во двор сам князь Мстивой вместе с женой и дочкой молодшей, которая только-только надела, видно, понёву.

— Здрав будь, отец, — громко и нарочито радостно гаркнул Гроздан едва не на весь двор. — И ты, матушка. И ты, куролеся, тож, — подмигнул сестре.

Он поклонился всем почтительно, продолжая держать Елицу так крепко, что она и шагу в сторону не могла сделать. Княгиня оглядела сына не слишком-то благосклонно. После на неё посмотрела — и тогда только улыбнулась. Елица поклонилась тоже: нечего старших неуважением обижать.

— Поздорову, Гроздан, — после короткого напряжённого молчания ответил Мстивой. — Ты девицу-то отпусти. Не сбежит теперь, чай.

Разжались наконец твёрдые пальцы княжича. Елица потёрла локоть, нарочно показывая, что рука его ласковой вовсе не была. Княгиня Волгава покривила губами недовольно и на сына с укором уставилась — да тот словно и не заметил.

Но больше ничего родители Гроздану говорить не стали, а как позволили безмолвно — так сразу к нему сестра прилипла, повисла на локте, прочь повела, всё расспрашивая о чём-то.

А Елицу вместе с Веей передали с рук на руки строгой челядинке в годах немалых — видно, старшей среди них. Та лишь имя своё назвала, а больше ни о чём говорить не стала: лишь проводила до горницы, где уже стоял принесённый сундук с вещами — как последняя нить, что с Велеборском связывала. Довелось обмыться с дороги вдоволь, переодеться в чистое. Елица делала всё так, словно со стороны на себя смотрела. Наступил уж вечер глубокий, окрашенный разбавленным багрянцем тёплого заката, когда её позвали в трапезную: сам князь велел прийти и ни в коем разе не отказываться.

Елица спустилась, конечно, радуясь даже, что до ведётся так скоро с Мстивоем поговорить. Всё ж надеялась она на рассудительность князя и понимание: с отцом он всегда дружил, земель лишних отбить не пытался, а то и поддержать сулил, если с косляками совсем тяжко придётся.

Со всем тщанием она поправила одежду, охватила чело тканой лентой с красивыми, подаренными когда-то отцом колтами. Проводила её молчаливая и хлопотливая челядинка до самых дверей трапезной и оставила одну только лишь под присмотром гридней, что тут стражу несли. Она шагнула внутрь, ожидая увидеть много мужей, окунуться в шум, пиршество, может, по случаю возвращения княжича, но в хоромине оказалось тихо. Сидел за накрытым столом только князь. Елица огляделась даже, но и правда больше никого не было.

— Проходи, княжна, — Мстивой указал ладонью на придвинутую к столу скамью.

И не успела она ещё до неё дойти, как дверь за спиной снова распахнулась и вошёл Гроздан. Он даже приостановился на миг, словно тоже не ожидал увидеть то, что увидел. Елица опустилась подле князя и невольно отодвинула от себя пустую ещё миску. Пахло дивно запечённым в горшках мясом, а от аромата этого только дурно становилось: до того волнительно стало.

— Ты что же, — заговорил Мстивой, когда княжич сел напротив, — почто Елицу увёз?

— А ты не рад, скажешь? — мгновенно осклабился тот. — Не эту ли невесту ты мне больше всего желал?

Мстивой поиграл желваками, глянул на Елицу, которая пока ничего говорить не собиралась. Уж то, что её в видоки разговора между сыном и родителем пригласили, давало некие смутные надежды. Но она боялась излишне в них верить. Разочарование, оно горше всего.

— Желал, конечно, — недобро хмыкнул князь. — Какой бы отец сыну своему не пожелал Елицу Бориловну в жёны? Да только честь по чести, как положено. Когда вдовство её закончится — там сватов засылать. А ты что устроил!

— Забрал, что мне причитается у тех, кто Велеборск захватил. А то они горазды были не только город, да и княжну себе присвоить.

Князь покачал головой, тяжко вздохнув, будто весь нрав неуёмный своего сына знал очень хорошо, а сейчас увидел только лишнее ему подтверждение.

— Думается мне, она не слишком-то с тобой ехать желала, — он указал взглядом на её бледнеющий синяк, что расплылся едва не на пол лица. — Коли ты так себя вести дальше будешь, разве захочет она женой твоей становиться?

— Не захочу, — бросила Елица, не сводя взгляда с Гроздана.

Да тот только посмотрел на неё в ответ запальчиво, будто не поверил в серьёзность произнесённых только что слов.

— А за кого же хочешь? Уж не за остёрцев ли? Так что один, что другой порченные. Нужны тебе такие мужья?

— Так ты тоже порченный, — усмехнулась Елица. — Головой только.

Княжич ладонями по столу ударил и, встав, наклонился в её сторону. Мстивой хмыкнул громко, на миг улыбнувшись, но снова вернул себе суровость.

— Сядь! — рявкнул. — Раз уж такое случилось, то пусть Елица тут остаётся. Поживёт у нас, а там и свадьбу справим. Да и под защитой опять же будет.

— Да нельзя мне тут оставаться! — та даже руками всплеснула. — Уговор у меня с княжичами! А не выполню…

— Знаю я ваш уговор, — махнул рукой Мстивой. — Зимавин посыльный всё мне рассказал. Ты раздобыть им должна Сердце Лады. Тогда они только петлю с твоей шеи снимут. Так может, Сердце то ты лучше нам отдашь? Мы и правда защитим тебя.

— Радана убьют… — Елица опустила взгляд.

— А ты говорила, что защита тебе не нужна, — Гроздан самодовольно усмехнулся и перевёл взгляд на князя. — Я что, отец, сказать хочу. Войско надо собирать. На Велеборск идти.

— От ты как решил, — не слишком-то обрадовался тот его предложению. — А то, что там остёрцы ратью своей утвердились, тебя не тревожит? Думаешь, такой город, как Велеборск, можно парой копий отвоевать?

Мстивой замолчал, пристально глядя на сына. Гроздан поярился, конечно, внутренне, складка прорезалась между его нахмуренных бровей, да родителю он перечить в открытую не стал. А Елица поняла вдруг, что как бы княже ни серчал на него за опрометчивый поступок, а её он теперь не отпустит. Выгода своя для него в том есть немалая. И Сердце забрать хочет, и Велеборск. Да только, видно, подумать нужно, как лучше поступить, чтобы с остёрцами не схлестнуться. Те долго готовились к последнему налёту на Велеборское княжество, столкнуть их с места теперь будет тяжело.

— Нам придётся попытаться, — немного помолчав тоже, гораздо спокойнее теперь сказал княжич. — Елица — моя невеста. И наследница Борилы. Что бы ты ни говорил. И свадьбы я две зимы ждать не стану! Через пару седмиц устроим.

Гроздан покосился на неё — тяжко, угрожающе. Чтобы не вздумала теперь глупить и отнекиваться.

— То мы с тобой ещё решим. Торопиться не станем, — совсем уж согласился с ним князь. — А ты, Елица, не серчай. Может, оно и правда так лучше будет. Если ты в Зуличе пока поживёшь.

Она встала резко, оглядывая мужей свысока. Вот так вот решили всё за неё. Посчитали, что умнее и мудрее, а самим только бы снова кулаки почесать, кровь пролить и земли к рукам прибрать. Когда разумение их мужское заканчивается, так только это и остаётся. Она повернулась и пошла прочь из трапезной. Едва не столкнулась в дверях с вошедшей княгиней — поклонилась ей и мимо проскочила. Пока шла до терема, будто плескалась в переливах пения сверчков. Вечер тёплый и звал будто: пройтись по детинцу, среди берёз и лип, что росли здесь, на севере, гораздо лучше, чем яблони. Да настроения вовсе не было. Лишь один раз она остановилась, прислонилась спиной к могучему белому в чёрных полосах стволу, под плакучими тонкими ветвями, с которых уже свисали молодые серёжки. Сползла на землю и заплакала вдруг. Сколько ж будет её недоля мыкать по всем землям? То никому не нужна была четыре зимы, а тут вдруг на части её рвут, что голодные волки — отбитую от отары овцу. И всем что-то нужно от неё. А что нужно ей самой — никто не спрашивает.

Елица распутала платок, стащила с головы, радуясь уже тому, как свободный ветер перебирает мелкие пряди у висков и шеи. Тяжёлые косы змеями сползли с плеч до пояса. Звякнули колты, упав на землю вместе с лентой. Она подняла украшение и, посидев ещё немного у берёзы, словно набравшись от неё сил, встала и дошла до своей горницы.

Скоро пришёл час и спать укладываться. Заботливая Вея, смирившись с тем, где они с ней оказались, уже разложила вещи Елицы, решив какие постирать нужно, какие почистить. Убрала ларец с украшениями на высокую полку. Принесла взвар из малины и мяты — на ночь душу и тело успокоить. Елица только и сидела, наблюдая за её проворными и уверенными движениями, неторопливой суетой — и оттого только немного пришла в себя после дороги длинной и всего, что от князя с сыном его услышала. Отдохнуть и правда надо — а там уж думать, что дальше делать.

Скоро Вея ушла, сказав, что коли понадобится, то будет в соседней небольшой, как раз для неё предназначенной клетушке. Переодевшись, Елица замерла на своей лавке, слушая тишину чужого терема. И тепло было в хоромине, только тонкая струйка прохладного ночного воздуха текла через приоткрытый волок окна — а по коже так озноб и продирал. Прошёл кто-то мимо двери — и молчание разлилось вокруг. Начала она было погружаться в дремоту, как снова услышала тихие шаги. Насторожилась, чуя неладное, потому как не в стороне они прозвучали, а приближались уверенно. Приподнялась на локте, тревожно вглядываясь в сторону двери — и не зря. Та приоткрылась, впуская тусклый свет снаружи. Перекрыла его тут же высокая фигура мужчины. Рубаха его белая, небрежно распахнутая на груди, светилась каймой вокруг сильных рук и боков неподпоясанная даже. Прямые волосы незваного гостя спускались на плечи его, едва до них доставая, чуть встрёпанные, словно расчесанные небрежно пятернёй.

— Не спишь? — проговорил Гроздан тихо.

— Уходи, — ответила Елица, холодея от невольного страха.

Ведь не просто поговорить пришёл. Разговоры и до утра потерпели бы. Княжич сделал ещё несколько шагов внутрь и закрыл дверь. Стало так темно, что не сразу вновь его разглядеть удалось. А как проморгалась Елица — он уже совсем рядом стоял, нависнув над ней.

— Уйду, когда сам решу, — в его голосе послышалась угрожающая улыбка.

Черты лица княжича проступили сквозь мрак. Глаза блеснули от скупого света месяца, что тонкой полоской падал на пол у лавки. Гроздан снял рубаху и отбросил её на скамью. Елица села, отшатнулась к стене — да бежать некуда.

— Прошу, уходи. Не время…

— Самое время, — он опустил одно колено на постель. — Ты ж не девица уже. Да и до женитьбы ждать уж больно долго. Невмоготу.

Она ударила его по руке, когда к ней протянул. Княжич зашипел коротко, а после хмыкнул и за ворот рубахи её поймал. Дёрнул к себе, заставив приподняться.

— Не ярись. И всем хорошо будет.

Крепким поцелуем он запечатал внутри все возражения, что могли бы сорваться с губ. Елица успела только воздух хватануть и вцепилась в плечи его, силясь оттолкнуть хоть немного. Гроздан обхватил ладонью её шею, чуть сжал, угрожая — дышать стало вовсе тяжко. Одним толчком он опрокинул на лавку и навалился сверху. Задрал рывком подол, всё нетерпеливее шаря под ним и отшвыривая руки Елицы, которая пыталась его остановить. Она всхлипнула, теряя силы в молчаливой и даже тихой борьбе, что со стороны, верно, на возню походила. Но как ни тяжко было когда-то отбиваться от Ледена, да ярость неуёмная сил придавала. А тут просто было страшно и в то же время морочно, словно не с ней всё происходило.

— Всё равно моей женой станешь. Не сейчас, так позже, — жарко забормотал Гроздан, торопливо развязывая гашник.

Раздвинул колени Елицы, но она усилием сумела свести их. Ударить попыталась снова, да княжич руку поймал, прижался губами к ладони, провёл языком по пальцам. Грубым рывком он заставил распахнуться ещё раз и тут же между умостился, не давая вновь закрыться.

— Ну же, — прошептал в ухо, спустился горячими поцелуями по шее. — Не противься. Не отталкивай, люба моя.

Он распустил завязку на вороте Елицы, оттянул его вниз, стаскивая с плеча.

— Оставь меня, добром прошу, — она всеми силами ещё попыталась отстраниться, прикрыть оголённую грудь, уже чувствуя, как прижимается он налитой твёрдой плотью.

— И что ты мне сделаешь? В моём-то доме?

Гроздан в очередной раз пресёк сопротивление и вошел рывком, пальцами сминая её бедро до боли. Замер, тихо выдохнув, почти застонав. Всё внутри сухим жжением обдало. Она закусила губу, вперившись в сводчатый потолок над головой. Защипало глаза слезами, что готовы были пролиться. И две холодные дорожки пробежали по щекам за шиворот.

— Моя теперь. Кто поспорит? — Запорхали губы княжича по груди лёгкими прикосновениями.

Вобрали сосок, и юркий язык обвёл его медленно. Но никакого, самого малого удовольствия не вызывали его пылкие ласки. Елица только слезами давилась, распластавшись под ним. Всё равно теперь стало. Пусть берёт, за чем пришёл, и уходит наконец. Гроздан толкнулся ещё раз, словно утверждаясь в ней накрепко, и задвигался размеренно и сильно.

Он целовал её плечи, сжимал грудь ладонями, оглаживал колени и лодыжки, пытаясь, верно, хоть чем то заставить распалиться в ответ. Да кожа словно онемела, не чувствуя ничего, а в голове стало пусто-пусто. Ни единой мысли. Только размашистые толчки, которыми княжич вколачивался в неё, не давали совсем уж забыться.

Наконец Гроздан замер, легонько содрогнувшись от блаженства, что пробежало по его телу. Не удержал тихого стона. Отстукивали маленькими молоточками по вискам мгновения нежеланного соития. Княжич опёрся ладонью о лавку, внимательно глядя в лицо Елицы, а она даже и взгляд его встретить не пыталась.

— Посмотри на меня, — княжич провёл пальцем по её губам, чуть проникая между ними. Елица отвернулась сильнее. Гроздан качнул бёдрами, ещё оставаясь внутри, и легонько шлёпнул по щеке. — Посмотри, я сказал!

— Видеть тебя не могу… — процедила она.

Запахнула ворот, ещё чувствуя на груди следы его губ, и сомкнула колени, когда княжич выскользнул. Между бёдер теперь горело от грубого вторжения, к которому её тело вовсе не было готово.

— Ничего, — усмехнулся зуличанин, завязывая надетые снова порты. — Все вы поначалу гордые. Хочу, не хочу. А всё равно будет так, как я скажу. Да ещё и сама звать начнёшь.

Он натянул рубаху и ушёл, больше ничего не сказав. Елица полежала ещё в той же позе, в которой Гроздан её оставил. А после, словно оживши, встала резко, сняла рубаху, вытерлась ею с ненавистью там, где остались следы его семени — и в угол зашвырнула. Переодевшись, кликнула из соседней клетушки сонную Вею — и та умчалась посреди ночи за тёплой водой. Пока переливала её в глубокий ушат, позёвывая и недоумевая, верно, зачем княженке понадобилось помыться так поздно, Елица велела:

— Трав мне раздобудешь, каких скажу.

Наперсница, наконец проснувшись совсем, нахмурилась подозрительно.

— Худо тебе? Захворала?

— Худо не представляешь, как. Княжич приходил.

Вея и глаза округлила, а после хлопнулась на лавку тут же, прикладывая ладонь к губам.

— Это что же?.. — пролепетала.

— Не спрашивай. Трав раздобудь.

Женщина закивала только, выслушала приказ да и скрылась с пустым ведром за дверью. Уверенной можно быть: ничего не перепутает. Только пришлось ей и лишние травы назвать, чтобы не сразу другие бабы в доме догадались, зачем ей такой сбор. Может, и разумеют, конечно, потом. Да неважно это.

Елица отмылась яростно ото всех прикосновений Гроздана. Ополоснулась и натёрла себя лыковой мочалкой снова, до красноты кожи, до лёгкого жжения. После только снова легла, да уснуть уже не смогла. Всё прислушивалась, не вернётся ли Гроздан — вдруг не наигрался? Но княжич-то, верно, уже спокойно спал с своей опочивальне, ничем не терзаясь.

Утром принесла Вея травы нужные, как и обещала. Ничего не забыла. Разложила их на столе, то и дело косясь на Елицу, которая заканчивала плести косы, попутно посматривая на аккуратные, собранные явно умелой рукой пучки. Скоро приготовила и отвар нужный — выпила, сколько требуется, а остальное оставила. Коли случилось так, что семя княжича внутри неё утвердилось, то за один раз не вытравишь.

На утренню она подоспела нарочно тогда, как остались в трапезной только княгиня Волгава с дочерью — княжной Златой. Мстивой ушёл оттуда быстро. А княжич на рассвете ещё уехал куда-то со своей ближней дружиной. Судачили, что на заставу недалёкую. Оно и лучше: а то при встрече вряд ли удалось бы удержаться от того, чтобы в лицо ему плюнуть. Елица поклонилась княгине, войдя в хоромину и села напротив неё, исподволь поглядывая и пытаясь настроение угадать. Та отпила взвара клюквенного из резного кубка и взгляд её перехватила.

— Случилось что, Елица? — сказала, будто ручей спокойный прожурчал.

— Случилось, — согласилась та. — Стража мне нужна в тереме. У двери.

Волгава приподняла плавно изогнутую бровь и на дочь посмотрела, словно хотела, чтобы та разделила её недоумение. Да Злата, кажется, испугалась больше и уставилась на Елицу с ожиданием.

— Чего бояться тебе в тереме да за стеной? — усмехнулась княгиня, неспешно гоняя по дну миски остатки каши с орехами да ягодами. — Ты теперь под защитой мужа моего да Гроздана.

— Вот от него-то защита мне и нужна, — Елица без желания опустила взгляд в свою миску. Так тошно было внутри: то ли от всего, что случилось, то ли от выпитого отвара. — Обидел он меня намедни сильно.

Она встретила взгляд княгини, желая увидеть на её лице понимание: напрямую говорить не хотелось, да ещё и при юной Злате. Уж та брата своего мало не обожала и уж, верно, не думала, что он худое что-то сотворить может.

— Что ты говоришь такое? — Волгава снова за кубок схватилась, да по тому, как дрогнула её рука, ясно стало, что обо всём она догадалась.

— О том и говорю. Не хочу больше, чтобы он ночью приходил.

Злата покраснела вовсе, дёрнулась было уйти, да мать удержала.

— Мужчины, они часто нетерпеливы бывают, — улыбнулась княгиня. — Да какая ж в том беда? Коль понесёшь от него, так оно и лучше даже. Он тебя только беречь пуще будет. Да, нехорошо он поступил, когда скрал тебя. Да в том весь нрав его пылкий.

— И в том, чтобы девиц силой брать, без согласия — тоже? — не выдержала Елица. — Может, у тех, кто на дорогах и реках разбойничают, просто такой же нрав? Так давайте мы их прощать будем. Все их убийства, зверства, кражи…

— А ты не противься, — пожала плечом княгиня, словно и не услышала всего сказанного. — Тогда и он ласковей станет.

— Ты уж прости, княгиня, — Елица с места встала, едва миску не опрокинув, — да сын твой мне противен. А от того, что сделал — только пуще.

Волгава глазами сверкнула сердито, окинула взором нетопропливым всю с головы до ног, будто что-то новое увидела. Злата рядом с ней так и сжалась в комок, то ли гнева ожидая, то ли ссоры продолжения.

— Никакой стражи не будет у твоей двери! — бросила княгиня. — Ты, вдова, радуйся, что сын мой, молодой, сильный воин и жених самый завидный в княжестве, тебя желает и торопится к тебе ночью. Что в жёны взять тебя хочет. Не всегда люди по любви одной сходятся, да коли примешь всё — тебе лучше станет, а там и слюбится со временем.

Она даже по столу ладонью слегка хлопнула. А после встала и пошла прочь, взмахом руки велев дочери идти за ней. Злата задержалась немного, пытливо глядя на Елицу, но всё ж опомнилась и поспешила за матерью.

После нерадостного разговора с княгиней прошла ещё почти седмица невольной жизни в Зуличе. Несмотря на обиду большую, бездельницей слыть Елица вовсе не собиралась, как и сидеть сложа руки нарочно, а потому взялась помогать Волгаве и Злате с работой. Когда ткать, когда прясть приходилось. Накрасили чернавки льняных тканей: шить нарядные рубахи к лету. Разложили на просторе у реки: только и бегай теперь, проверять, просохли — нет. Да чтобы ветром не унесло, дождём случайным не намочило. Елица тоже зорить холсты ходила с княженкой. И попутно озиралась кругом, высматривала, какой тропой, может, уйти можно. Да только как одной такое дело справить? Куда бежать? Помощников в деле таком пока не находилось. Да и надзирал постоянно Камян, оставленный княжичем в детинце нарочно для этого. Но душа не хотела на месте оставаться, всё рвалась назад, в Велеборск, хоть здесь жизнь от той как будто и не отличалась почти.

Скоро заговорили девицы о Ярилином дне, что знаменовал начало лета: самой дивной и желанной для всех поры. И Елицу всё пыталась молодая княженка в подготовку к празднику большому привлечь: та соглашалась неохотно. Но совсем уж отказываться невежливо: уж Злата перед ней ни в чём виновата не была. Она её не неволила за стенами детинца и даже радовалась будто бы новой старшей подруге, у которой можно и совета спросить, и помощи попросить. Разве что о жестоком поступке брата вовсе не заговаривала, хоть и видно было порой, что печалит он её.

И всё было бы совсем уж сносно, кабы не Гроздан. После отъезда вернулся он, показалось, очень скоро. Слишком даже — не успела память о той ночи с ним притупиться. Засели они с Мстивоем и воеводами в общине. Созвали сотников даже — и тревога снова колючками впилась в нутро: решают что-то.

А ещё хуже стало, когда княжич вновь в опочивальню Елицы той же ночью наведался. Она и хотела бы не сопротивляться, чтобы отстал поскорей, да никак не смогла усмирить негодование — за что и получила сильную пощёчину да череду грубых поцелуев, от которых губы немели. Гроздан взял её несколько раз до утра — сминая и подчиняя нарочито жёстко. Драл косы, наматывая на кулак, обжигал кожу увесистыми шлепками, входя резко и быстро. Ушёл перед самым рассветом, оставив совсем обессиленную, измученную, словно избитую, хоть большой боли и не причинял.

Как закрылась за ним дверь, Елица укрылась мокрым от пота покрывалом, содрогаясь всем телом и смахивая с кожи остатки его прикосновений, будто так можно было от них избавиться. Между ног саднило, стояла сухость во рту от того, что княжич ей и отдышаться толком не давал, подминая под себя раз за разом, словно воздать за всё хотел. Но Елица и шевельнуться не могла, чтобы дойти до стола и хотя бы выпить воды: такое безразличие и тщетность её сковали.

Так и застала её Вея: скорчившуюся на лавке, встрёпанную, с распахнутыми неподвижно глазами. Всё поняла тут же — дала напиться без лишней просьбы, а после умчалась куда-то. Сама она приготовила отвар, за что Елица была ей безмерно благодарна, помогла ополоснуться в тёплой воде, расчесала волосы и заплела аккуратно и ласково.

— Спасибо, Вея, — первое, что сказала Елица за всё утро, когда оделась и почувствовала себя вновь женщиной вольной, а не рабыней.

Та кивнула, с сожалением поджимая губы. И отчего-то расспросить захотелось у челядинок здешних, часто ли княжич себя так вёл, и много ли страдали от его внимания другие девицы в этом доме. Да не стала она и имя его упоминать — настолько противно.

Елица всё ж заставила себя спуститься к утренне, хоть и не желала видеть Гроздана, да и никого в этом детинце. Она прошла через узкую берёзовую рощу к трапезной, чувствуя, как каждый шаг напоминает ей о ночи с княжичем. Там оказалось шумно: собралось нынче много народа: гостил в детинце и воевода Адун из недалёкой заставы — муж зычный и шебутной. Елица вошла, глядя перед собой почти невидяще, и тут же почувствовала, как вцепился в неё пытливый и жадный взор княжича. Испускали смачные запахи яства на столе, освещённом многими лучинами в высоких кованых светцах. Теснились могучие мужи на скамьях: из посада, со многих концов. Готовились они решать важное: идти ли на Велеборск. А потому пировали тут едва не каждый день. Сновали челядинки под строгим и слегка недовольным взглядом княгини. Волгава плавно махнула рукой Елице, предлагая сесть рядом — она согласилась: уж лучше с ней, пока не успел Гроздан заграбастать, а там, глядишь и лапать бы начал под столом, считая, что она теперь собственность его.

Только Елица опустилась за стол подле княгини, как дверь трапезной снова распахнулась, впуская в душную хоромину резкий вихрь свежего утреннего воздуха. Вошёл гридень из тех, что сейчас несли дозор на стене детинца, и встал, сделав несколько шагов внутрь.

— Чего надо? — гаркнул Мстивой через весь стол так, что аж стены содрогнулись, а челядинка, которая разбавляла налитый для Елицы мёд водой, даже вздрогнула и с укором покосилась на князя.

Стражник вытянулся от столь резкого оклика, кашлянул и возвестил так, чтобы все услышали:

— Гонец прибыл из Полянки. Только что. Сказал, что к Зуличу идёт на лодье княжич Чаян Светоярыч. Останавливался у них намедни.

Елица скомкала пальцами подол, едва удерживая сбившееся дыхание. Страшное смятение вспыхнуло внутри: радоваться теперь или ещё больше печалиться его приезду? Мстивой поднял руку, заставляя взбудораженных вестью соратников замолчать. Перевёл на неё взгляд, отёр с бороды редкие капли кваса.

— Вот же, Елица, привела к нашему порогу лихо.

— Не я привела, а сын твой, — ответила она, мстительно усмехаясь.

Князь качнул головой согласно.

— Ну, что ж. Стало быть, встречать будем.