Глава 6
Прошлое….
Князь Соболевский не отличался особым благородством и всегда слыл коварным и подлым человеком. У него была плохая репутация забияки и картежника шулера. Правда, Бог не обидел его внешностью. Он был хорошо сложен и отличался аристократической красотой, от которой так млели женщины при дворе. Он наслаждался их вниманием, менял их как перчатки и не брезговал их деньгами. Но однажды с ним случилась то, чего он никак не ожидал. Он влюбился. На очередном балу Павел Владимирович встретил Дарью Ивановну Ольшанскую и был сражен ее красотой, нежностью и наивностью, скромностью и образованностью. Их свадьба состоялась против её воли, Ольшанский был должен Павлу Владимировичу денег, и последний ловко использовал это, пообещав старику забыть о долге. Сразу, через месяц после знакомства состоялось венчание, а спустя некоторое время имение Ольшанских сгорело при пожаре, погибли родители Дашеньки, власти были уверены в поджоге, но виновного так и не нашли.
Надо отдать должное князю, с женой он обращался хорошо, одаривал подарками и вниманием, в общем, вел себя как обычный влюбленный мужчина. Но, к несчастью, Дарья оставалась по отношению к нему все такой же холодной, и вскоре, устав от жены Соболевский вернулся к прошлой жизни, правда теперь, он раз в неделю исправно посещал родное поместье, для исполнения супружеских обязанностей. В надежде, что жена забеременеет и тогда изменит свое отношение к нему, но долгожданной беременности все не наступало. И теперь Соболевский с чистой совестью заводил романы на стороне. Во всех его начинаниях и интрижках участвовал его лучший друг, Петр Николаевич Потоцкий, такой же повеса и хитрый лис, как и он сам. Их обоих связывали карты, оргии и общие женщины. На то время Потоцкий овдовел и у него рос сын, всецело порученный нянькам и мамкам. Разгульная жизнь привела к тому, что кошельки обоих друзей начали быстро худеть, и вскоре опустели, заставив их влезть в долги.
Особым патриотизмом оба друга не отличались и были завербованы французским шпионом Франсуа Де Руа. Теперь в кошельки Потоцкого и Соболевского потекли монеты и ассигнации. Оба вращались при дворе, оба имели возможность информировать француза, за что получали совсем немало. Далее все усложнилось и Потоцкий, который носом чуял войну с Пруссией, занялся изготовлением фальшивых документов. Затем начались облавы и обыски иностранцев, после приказа об аресте, Де Руа нашел убежище в доме Соболевского, откуда по фальшивым документам планировал бежать заграницу.
И тогда произошло то, чего Павел не мог себе даже представить в страшном сне. Между его юной женой и французом возникла страсть, о которой сам князь даже не подозревал. А слуги, которые не жаловали хозяина, молчали, храня верность молодой госпоже.
Француз исчез через несколько месяцев так же внезапно, как и появился и больше не вернулся. Павел тоже отсутствовал долгое время, а когда приехал в очередной раз у Дашеньки уже был заметно округлившийся животик, но сама она нисколько не радовалась, а напротив, изменилась ужасно. У женщины был безумный затравленный взгляд, она боялась Павла до смерти, опасаясь, что кто-то из слуг выдаст ее. А сам князь был несказанно рад, казалось, он даже не замечал легкого помешательства своей жены, списывая все на ее нынешнее положение. Теперь, он почти все время проводил дома с Дашей. Хотя та оставалась молчаливой и почти не разговаривала с мужем. Он задаривал женщину подарками, холил и лелеял, забросил даже игры, в карты пытаясь, стать образцовым мужем.
В доме готовились к рождению младенца. И он вскоре родился, точнее она. Маленькая, золотоволосая копия отца француза. На князя было страшно смотреть, он как раз вернулся из поездки, радостная новость обрушилась на него на пороге доме, но уже спустя несколько минут он вышел из спальни жены с бледным лицом и безумно вращающимися глазами.
А через несколько дней деревенские рыбаки выловили труп молодой хозяйки из реки. Она утопилась ночью, когда все слуги спали, никто не слышал, как княгиня вышла из дома, ее унесло бы быстрым течением реки, но тело зацепилось за коряги. На шее у женщины висел кожаный мешочек, в котором обнаружили письмо. Прощальное, на французском, адресованное ее единственному любимому, который забыл о ее существовании.
Павел прочел послание в глубоком молчании, не отходя от тела, лежащего на песке, тела, которое он не удостоил даже взглядом, ни один мускул не дрогнул на его окаменевшем лице. Никто так и не узнал, что было написано в том послании, князь бросил его в камин. Затем резко обернулся и сиплым голосом прохрипел
– Все вон!
Князь развернулся и ушел в библиотеку.
К телу жены он больше не подошел, и к ребенку тоже. За одну ночь после смерти жены Павел постарел лет на десять, поседел в висках. Запил.
Пьяный князь лютовал несколько ночей напролет, забил до полусмерти троих крепостных только за то, что несчастные осмелились восхищаться синими глазами малышки, а потом ворвался в детскую и долго смотрел на ребенка, сжимая кинжал дрожащими пальцами.
– Не дури, князь. Брось кинжал.
– Колька! Сукин сын!
Лезвие со звоном упало к ногам князя и мужчины сжали друг друга в объятиях.
– Не ждал? Да, вернулся обратно. Призвали на родину. Соскучился по России-матушке, по святой земле. Надоели рожи варварские. По речи родной истосковался. Прослышал, что ты творишь и решил наведаться увидеть лично, не поверил сплетням.
Павел посмотрел на колыбель и повернулся к другу.
– Не моя она, нагуляная. Как с таким позором? А друг, как? Дашка, сучка, утопилась за своим французом, и на меня ее бросила. На кой дьявол мне чужой ребенок?
– Ты, остынь, Паш. Охладись немного. Чужая не чужая не знает этого никто, свечку чай не держали, да и ты приезжал домой исправно раз в месяц. Так что может и твоя она.
– Не моя. Глаза у нее его блядские, ведьминские и волосы видал? Все как у проклятого сучьего потроха, которого ты приволок в мой дом, Коля, ты! Мать твою!
– Бабка твоя, Афросинья тоже блондинкой голубоглазой была, если память мне не изменяет. Угомонись. Я тебе, Паша, вот что скажу племянник мой осиротел. Засватаю дочь твою, земли объединим. Слышал упадок у тебя и долги непомерные. Соглашайся, Пашааа, бумажки подпишем, и я тебе кредит выпишу. Долги погасишь.
– Хитрая ты лиса, Потоцкий. Ох хитрая. За сыновей не сватаешь, а племянника подсунул мне. Тебе какая выгода? Только не заливай мне о благородстве, я твое благородство показное увидел, когда ты французишку мне подсунул, не сказав, что эта мразь шпион.
– Ты, Паша говори да не заговаривайся. Пошли водочки выпьем, утрясем сделку и все довольны.
***
– Ты вначале карты раскрой, а потом и утрясем.
– Колька осиротел, а он совершеннолетний уже, земли у него под Петербургом и наследство. Вот сосватаю его за дочь твою, а ты с приданого мне земли отпишешь, Паша, и все сыты и довольны.
– Значит моими руками разжиться решил, да?
– Общими. Ты мне поможешь, а я тебе. Банкрот ты, Паша. Кредиторы скоро с молотка пустят и поместье твоё, и имущество. Говорил я тебе, что карты до добра не доведут. Так что думай, Паша, думай. Не дурак поди, шевели извилинами. Я тебе дело предлагаю. Никто не проиграет. Девку твою в монастырь отправим как лет десять стукнет, образование то да се, как положено княжне. К тринадцати годам вернем обратно, а там через пять годков и свадьбу сыграем. Как сыр в масле кататься будешь.
– Хер с тобой. Дело говоришь.
– Ты только мне незаконнорождённую не подсунь. Давай. Крести, имя свое дай. И все путем будет.
Спустя сорок дней после похорон Павел Владимирович дал имя новорожденной, ее окрестили и нарекли Екатериной Павловной Соболевской. Признал своей чтобы избежать позора. И уже на следующий день, после крестин, он принес младенца в хижину деревенской знахарки Марты, которая славилась своим умением исцелять. Он вручил ей девочку прямо с порога.
– Будешь ухаживать за ней. Отблагодарю щедро и от души. Переедешь в мой дом.
Он ушел, не дав им опомниться, ни Марте, ни ее мужу Савелию, деревенскому кузнецу.
Марта прижала девочку к груди, малышка жалобно кричала.
– Что стал, как столб, принеси козьего молока. Младенцам можно его пить. Выкормим. Чай глядишь и не замерзнем этой зимой. Бог послал нам великую милость. Сами барин пожаловали и чудо нам принесли.
И тут же ее строгое и круглое лицо расплылось в улыбке при взгляде на малышку. Савелий женился на Марте, когда ей было всего шестнадцать лет, она была наполовину немкой, рожденной от безымянного солдата, о котором ее мать, прачка Анна не рассказывала ей в детстве. Болтали, что солдат снасильничал вдову, когда немецкий гарнизон проходил через это село.
Марта безмерно любила своего мужа. Только одно омрачало их счастье, Бог не давал им детей. Того единственного ребеночка, которого им посчастливилось иметь, унесла эпидемия чумы. Отобрала их счастье. Маленькую девочку, ее тоже звали Катерина. Марта души в ней не чаяла, девочка умерла, когда ей было всего пол годика. Савелий тогда думал, что потерял не только дочь, но и жену. Марта словно обезумела, она четыре дня не выходила из маленькой комнатушки, где заперлась с крохотным тельцем малышки. Только на пятый день она вышла полуседая, постаревшая на много лет. Мертвого ребенка она так никому и не отдала сама обмыла, одела, сама вырыла маленькую могилку, и сама похоронила.
Она не снимала платок с головы несколько месяцев, а когда, наконец, сняла, то Савелий увидел, что вместо густых длинных каштановых кос, которые он так любил, на голове жены остались короткие седые пряди.
– Я отдала их моей девочке, и буду отдавать всегда, как только отрастут. Ведь у нее никогда, таких, не будет. Значит, не будет и у меня.
С тех пор Марта каждый год в день смерти девочки ставила свечку и стригла волосы. Савелий смирился с этой причудой главное, что Марта снова стала прежней, хотя по ночам он часто слышал, как она сдавленно рыдает. Больше детей у них не было. И теперь, когда в руках у жены оказалась маленькая девочка, он вновь увидел, то радужное внутреннее свечение в ее глазах, свечение счастья и безмерную нерастраченную материнскую любовь. Марта положила младенца на свою постель и распеленала.
– Да она совсем исхудала, а ну быстро иди, подои нашу Маньку.
С тех пор маленькая Катюша заменила им утраченную дочь. Марта окружила ее лаской и заботой и постепенно из няньки превратилась в домоправительницу Соболевского. Она стала полностью заниматься огромным хозяйством князя, всеми расходами, наймом прислуги. За малышкой она ухаживала только сама, не доверяя ее никому. Любовь к ребенку стала для нее отрадой, женщина была счастлива. Только когда малышка болела, Савелий снова видел выражение панического страха на лице жены. Это выражение исчезало только тогда, когда княжна полностью выздоравливала.
Павел Соболевский в доме почти не бывал, а когда приезжал, то о девочке и не спрашивал, только давал Марте деньги.
***
– Когда моего отца застрелили, меня поместили в монастырь, готовили к постригу… -
Голос девушки звучал очень глухо, но я жадно внимал ему и буквально трясся от любопытства и понимания – ОНА НЕ ЛЖЕТ! А если и лжет, то сам дьявол вселился в эту девку. Потому что так горячо и так искусно мне еще никогда не лгали.
– Иегуменя хотела прибрать к рукам деньги и имение моего отца, но я должна была достичь совершеннолетия, чтобы подписать все бумаги и сознательно уйти от мирской жизни. Все это время я жила при монастыре, а в конце мая ко мне приехал Потоцкий, друг нашей семьи, он позаботился о том, что бы меня перевели в тюрьму, к заключенным, ожидающим высылки. Чтобы при переезде я могла бы сбежать. Теперь вы все знаете…
Смотрел на нее и чувствовал, как дрожь пробирает по всему телу, как сжимается внутри там, где сердце и где-то в области живота появилась огромная дыра.
– Допустим ты говоришь правду. Допустим. А кто взял иконы?
– Я взяла…
– Что?
По затылку как ребром ладони, аж согнуло всего.
– Взяла. Надо так было, чтоб точно в монастырь не засунули, а на каторгу.
– Где иконы?
– Потоцкому передала.
И закрыла лицо руками.
– У меня не было выбора. Никакого. Не оставили мне.
– Ладно…а бежала бы как? С судна в открытом море?
– За нами следует суденышко рыбацкое, нанятое Потоцким…
– И?
– Мне нужно спустить шлюпку на воду и скрыться. Иван…он бы все для меня сделал. Он был мною очарован.
Я расхохотался. Истерически, громко, чувствуя, как в груди начинает болеть еще сильнее, как горло давит тисками.
-Зачем ты мне все это рассказала? Или ты надеешься, что я, офицер русского флота преданный государству, помогу бежать преступнице?
-Нет, не думаю.
-Зачем же так рисковать? И променять такого надежного простофилю, Ивана, который готов ради тебя на все, на меня, совершенно безнадежный для тебя вариант.
– Я передумала бежать…
В один шаг преодолел расстояние между нами и сжал ее лицо обеими руками. Заглянул в ее ярко-синие глаза.
– Почему?
– Я больше никогда вас не увижу!
И взмахнув руками обняла меня за шею, привлекая к себе, притягивая, маня. Ища своими губами мои губы.
– Поцелуйте меня…пусть уплывают…
Я вцепился в ее губы своими губами яростно терзая, кусая, сминая своим голодным ртом и понимая, что пропал. Что просто исчез и больше никогда не буду принадлежать сам себе. Оторвался от ее рта, сжимая голову за затылок.
– А ты ошиблась…княжна!
– В чем? – шепчет, целуя мою шею и я слышу как она втягивает мой запах, как льнет щекой к моей груди и ерошит мои волосы. Сукааа…как это вытерпеть, как? Это же ад!
– Зря на помощь не надеялась! Ты сегодня уплывешь на рыбацком судне!
– Нет..нет…нет. Не рискуйте. Для вас это смерть! Вас разжалуют, посадят или казнят. Вам нельзя! Одно дело Иван…плевать на Ивана. Ничего с ним не станется. А вы…не хочу. Не побегу!
– Побежишь!
За волосы двумя руками и жадным ртом по ее щекам, подбородку, ключицам.
– Побежишь! Потому что если не сделаю…то уже я никогда тебя не увижу!
– Григорий…не надо!
– Пошли!
Быстро застегнул все пуговицы на ее робе, натянул на голову платок и укутал в тулуп.
– Все! Давай! Пока я не передумал!
– Я не хочу…не хочу, чтобы вы меня отпускали.
– Найду тебя, когда вернусь и никуда не отпущу.
На палубе было тихо и темно. Держа ее за руку, провел к задней части корабля. Ненадолго оставил одну, отвязал шлюпку и осторожно, бесшумно спустил на воду, оглядываясь по сторонам, закусив зубами короткий флотский кинжал. Кто-то приблизится – вспорю глотку и в воду. И сам ужаснулся, что готов на это…Блядь, на все готов ради нее. Совсем голову потерял и остановить себя не могу. Трясет всего. И не от того, что бежать помогаю, а от того что боюсь не увидеть ее больше.
Знаком показал спускаться, она прыгнула, и я поймал ее в свои объятия. Еще раз жадно в губы поцеловал.
– Могу отвезти…говори куда.
– Нет…не надо. Тогда точно поймут, что мне помогали и если увидит кто.
Сняла с шеи тонкую веревочку с простым железным крестиком и мне в руку сунула.
– Больше нет ничего. Только крестик няньки. Все остальное в монастыре забрали. Возьмите не побрезгуйте. Пусть хранит вас. Всегда.
Схватил крестик и к губам прижал, глядя ей в глаза. Сунула руку в карман тулупа и мне в ладонь вложила маленький сверток.
– Это трава сонная. Нянька моя знахарка передала. Выпейте и уснете. Никто не заподозрит…решат, что это я вас отравила.
Все продумала. Вот жеж…то ли ведьма, то ли ангел невинный. За руку схватил, выкрутил и к себе привлек, так что тело в мое тело вжалось.
– Поклянись! Клянись, что не обманула меня!
– Клянусь!
– Где мне искать тебя?
– Еще не знаю где Потоцкий спрячет…Я сама вас найду. Это будет намного легче сделать я думаю.
– Обещаешь?
– Обещаю!
И сама прижалась губами к моим губам заставляя ополоуметь от страсти, горечи расставания и понимания, что я, блядь, творю и не жалею ни о чем.
Долго-долго смотрел вслед уплывающей шлюпке, прислушиваясь к затихающим всплескам воды. Потом крестик на шею надел и спрятал так, чтоб тела касался. Не найдет я сам найду. Из-под земли достану! Или я не Григорий Никитин!