Глава 44

Глеб Золотарев

— Я же просила всех отвалить! — рычит Белоснежка, и срывая дверь с петель, практически вываливается босыми пятками в холл.

Замирает и громко охает.

Стреляет своими карими глазищами и впивается в объемный веник в моих руках. А потом ее сносит с ног лосяра, вырвался таких с поводка.

Не реагируя на громкие писки и визги, как же она скучала по своему любимому и обожаемому Денду, я скидываю ботинки и пальто. Не хочу сейчас ругать за ее безалаберность, но вопрос с безопасностью будем решать жестко — как можно открыть дверь не глядя? Да еще и в таком виде…

На меня даже не смотрит, и это коробит. Рвет на части.

Хотя с этой стервочкой никогда просто не будет. Всю душу вывернет наизнанку и обратно впихнет.

— Спасибо, что привез его, — тихо говорит Алёнка. Осторожно бросает на меня взгляды. — Папа сказал, что он скопытится от голода, пока я тут сопли на кулак… в общем, спасибо.

Глаза отводит, но на цветы смотрит.

— Я с цветами, но не потому, что виноват. Белоснежка, нам поговорить нужно.

— Нужно… я уже знаю правду, — шмыгает носом и смотрит на мою щеку. — Папа сильно тебе врезал?

— А ты рада? — ухмыляюсь. — Хотя, если честно я обижен. Был уверен в своей неотразимости, а ты оказывается даже не смотрела мои фотки, — я-то ее до дыр затер, особенно летние (микроскопические бикини, шорты, больше похожие на трусы…).

— Рада. Папочка всегда отваживал от меня мудаков, — зубоскалится, моя вредина. Хороший знак.

Я и сам себя чувствую мудаком. Не из-за идиотской фотки, конечно же, а из-за того, что прое… просрал день рождения Белоснежки.

Сестра-то мне поверила безоговорочно, хоть и обозвала мудаком. И от папаши её не ожидал удара в челюсть. С виду лох лохом, а прописал грамотно.

— Прости, что не написал, когда доехал. Отец сразу встретил, и мы поехали разбираться. Я не ставлю тебя на второе место, никогда. Просто отвык от нормальных отношений.

Миронова часто моргает и начинает шелестеть носом.

Мне и правда никогда не встречались еще такие гордые девочки. Ей проще проверить всё по социальным сетям и чужим людям, чем спросить у меня. И в этом моя вина…

Хочу такую заразу себе, на долгосрок. Но чтобы у нас случилось долго и счастливо сначала надо отпахать.

Алёна

Полчаса назад я ужасно злилась на Глеба и винила во всем. Ведь если бы он позвонил или написал…

Но смысл сейчас ворошить это гнездо?

Мажорик наклоняется к нам с Деном и обнимает меня. Удивительно, но даже засранец к нему благосклонен. Неужто сработала мужская солидарность?

Долгожданный поцелуй касается губ. Влажно. Грубо. Жадно.

Золотарев шипит, когда я несдержанно касаюсь синяка на его щеке.

— Мажорик, стой. Не могу я так.

— Что еще? А точно — Алена Дмитриевна, я тебя люблю. Иди уже сюда, а? — тянет меня на свои колени, но я упираюсь ему в грудь.

— Глеб… ты должен знать, — опускаю глаза вниз, и шепчу на грани слышимости: — Когда я думала, что это конец, то позвала Артёма.

Его руки сильнее сжимаются на моей талии.

— И?

— И, ничего не было. Почти ничего… То есть он меня почти раздел, а я его… но я не смогла.

Глеб молчит. Рвано дышит.

Зажмуриваюсь, ожидая его реакции. Морально готовлюсь к нашему расставанию…

— А я знаю, — ухмыляется и легонько целует меня в шею.

— Что? Как…

Глебасик касается своей припухшей губы:

— Это от него. Москва — большая деревня. В «Шарике» встретились. Он, кстати, в Лондон улетел, можешь не скучать.

— Я люблю тебя, фитнес-хлебушек!

Мне жаль, что Артём решил уехать и я хочу надеется, что не только из-за меня. В конце, концов у него там друзья, работа…

Сейчас хочется думать только о нас.

Эгоистично, знаю.

Но если бы из-за наших недомолвок и недоговоренностей мы расстались, я бы точно этого не пережила.

Хороший всё-таки год был. Принес мне мышцатую тушку зеленоглазого счастья.