Глава 10
Вася
На этот раз Оксана впускает нас неохотно. От былой приветливости не осталось и следа, чайник не свистит на плите, а последнюю оладью доедает Людочка - грузная, розовощёкая девочка лет шести. Она пялится на Максима и медленно, смакуя выпечку, пережёвывает остывшее угощение, обтирая жирные пальцы о красную юбку.
- Папа мой, - а Соня нос задирает от важности. Берёт Некрасова за руку, деловито поправляет его футболку и липнет к мужскому боку, доказывая, что не врёт. Разве чужого дядьку бы так обнимала? И он, разве стал бы поглаживать её макушку, заставляя залиться румянцем от удовольствия? - Я ж говорила он у меня красивый.
Ой, Сонька, Сонька... Нашла чем хвастать, ей-богу!
Без спросу стягиваю с ног кроссовки, привязываю пса к обувной лавке и, оставив эту компашку, первой прохожу в гостиную. Я ни черта не поняла из разговора с бывшим мужем, но твёрдо решила без адреса не уходить. Эмоции подугасли, глаза больше не наливаются слезами, из груди не рвутся отчаянные крики - я спокойна, собрана и... если понадобится, скручу эту Оксану в бараний рог! Замотаю в это самое одеяло, что лежит поверх расправленного дивана (видать, гостиная служит ей спальней), и буду пытать, пока не получу желаемого.
- Что опять? - и даже бровью не поведу на такое вот неприкрытое хамство. Для начала устроюсь в кресле и стану наблюдать, как Максим выводит её на чистую воду. Мы же интеллигентные люди, в конце концов. - Я уже всё вам сказала. Не понимаю, чем ещё могу помочь.
Слышите? Можно подумать, она уже помогла! Похлопала ресницами, скорчив такую гримасу, словно в чашке у неё не кофе, а девятипроцентный уксус, и отослала нас восвояси. Хороша помощница!
- Не всё. Вы нас обманули - Вера снимает квартиру в этом доме не так давно, а значит три года назад пересечься с ней на детской площадке вы не могли.
- Разве? А что, если она жила неподалёку? В соседнем подъезде, например? - дамочка поправляет банное полотенце, намотанное на голову, и глубже кутается в длинный махровый халат. Проснулась, похоже, окончательно... И объяснение своей лжи придумывает вполне правдоподобное. Если бы не одно НО:
- Неправда. Вера жила в Центре, - я же за её профилем следила. Следила и удивлялась, как, оказывается, выгодно заниматься маникюром в российской Столице. Ведь одна, без посторонней помощи, оплачивала жильё, и пару раз даже моталась с Сонькой в Питер. Это я тоже узнала благодаря обновлениям её альбомов...
Сверлю Оксану испытывающим взглядом, а она хмурится. Нервно барабанит коротко остриженным ноготком по деревянному подлокотнику соседнего со мной кресла, и тяжело вздохнув, кривит тонкие губы.
- Ладно, я ходила к ней на маникюр. Ногти наращивала...
- Не ходили, - не даёт ей закончить мужчина, в то время как я диву даюсь: откуда такая уверенность? Ладно сейчас они у неё короткие, но ведь три года назад всё могло быть иначе. Да я сама грешна - в двадцать шесть мазала на себя тонны косметики! Удивлённо взираю на Шерлока Холмса и поджимаю губу, чтобы не дать себе вмешаться - он же наверняка не просто так пришёл к такому выводу.
- Вы медик, Оксана. Я халат видел. А в медицинской среде на длинные ногти табу. Так что? Скажите уже, наконец, где вы встретились с Верой? Желательно сразу с адресом, потому что я больше чем уверен, что она и сейчас там.
Вот оно что... Где там, непонятно, но попал бывший муж в самое яблочко. Иначе бы краска не сошла так стремительно с и без того бледного лица.
- В какой больнице вы работаете? Молчать уже нет смысла. Мне не составит труда достать ваш халат из пакета и хорошенько рассмотреть логотип на кармане.
- В больнице? - подбираюсь, только сейчас окончательно осмыслив услышанное, и бегаю глазами по сидящим напротив меня фигурам. Женщина опускает голову, а Макс молча кивает. - Подожди, хочешь сказать, что Вера сейчас в больнице? Она что и вправду врач?
И Сонька не выдумывала? Про её работу и странные командировки? Может, моя сестра курсы окончила? Например, массажа? Или...
- Нет, Васён. Вера пациент. Отсюда и шприцы в ведре.
Приплыли... Растерянно обвожу взором помещение, пытаясь переварить эту новость, но когда мозг отказывается её принимать, касаюсь Оксаниного плеча.
- Это так? Вера что, болеет?
Кивнула. Господи... она кивнула! Ещё и в нижнюю губу впилась зубами, торопливо отводя взгляд в пол.
Какого хрена тут творится? Я навыдумывала небылиц, воображая, как на хвосте у улепётывающей из Москвы сестрицы сидят безжалостные бандюганы, а она всего лишь захворала? Простыла, обзавелась чирьем на заднице - да что угодно! И вместо того, чтобы поговорить со мной начистоту, нагнала жути, оставленным в детском рюкзачке письмом!
- Болеет... - повторяю, упираясь макушкой в высокую спинку кресла, и ещё раз двадцать цежу про себя это слово. От него во рту появляется привкус горечи, а по позвоночнику бежит холодок. - Сильно? Господи, а почему не призналась сразу? Я что монстр какой? Неужели бы отказалась посидеть с родной племянницей, пока моя сестра лежит в больнице? Неважно сколько: неделю, месяц... Мы же семья! Да я бы всё бросила и приехала, Оксана!
Молчит. Только стыдливо отворачивается к окну, за которым погода успела заметно проясниться: тучи рассеялись, солнце постепенно разогревается, как электрическая конфорка в моей тесной кухне.
- Максим, скажи ей!
Ведь не вру! Ищу поддержки у человека, который знает меня как облупленную, и сжимаю его руку, стоит ей только коснуться моего плеча. Хороша семейка, ничего не скажешь...
- Ладно, - встаю, принимаясь мерить шагами комнату, и лихорадочно тру закоченевшие ладони, пытаясь сообразить, что делать дальше. - Я к ней поеду. Одна.
Поговорю. Отчитаю. Прибью. Или сначала прибью, а потом отчитаю. Ведь где это видано? Родная сестра, а ведёт себя так, словно я не имею права знать, что она попала в беду. Словно со мной можно только так - бросить ребёнка на мой порог, и умотать поправлять здоровье. А что уж там Вася подумает дело десятое!
- Ехать куда? Где это больница?
И нужно ли что-то с собой брать? Апельсины или любимый Веркин вишнёвый сок? Хотя... Я до сих пор зла, так что гостинцев пусть даже не ждёт. Выворачиваю карманы своей сумочки, трясущимися от нетерпения пальцами пытаясь найти среди всего этого хлама шариковую ручку, а Оксана бросает мне в спину:
- Это хоспис. Я работаю в хосписе.
Ясно. Хоспис, больница - велика разница. Как не назови, везде одно - тяжёлый запах медикаментов в воздухе и белые халаты, заглядывающие в твою палату по десять раз на дню. Ведь так? Поколют уколы, напичкают горькими пилюлями и выпишут.
Вновь сажусь на своё место и сую под нос женщине мятый чек из какого-то магазина:
- Пишите адрес. Да господи, Оксана, уже нет смысла молчать. Вы перед подругой чисты, - это Некрасов проявил чудеса дедукции. И если понадобится и адрес сам разузнает. - Сэкономьте нам время, пожалуйста.
Я взвинчена, поэтому растянувшиеся для меня в целую вечность секунды, что она тратит на раздумья, нервно отбиваю ногой незатейливый ритм. Грызу ногти, чего не делала уже лет десять, и всё умоляю, умоляю её одними глазами, черкануть на бумажке пару строк. Это же нетрудно... а она никак не решится. То на дверь косится, прислушиваясь к девчачьим голосам, то на Максима, замершего на диване и низко склонившего голову.
- Оксан, время идёт... - четвёртый час, а я ведать не ведаю со скольких разрешены посещения. Не успею сегодня - мне гарантирована бессонная ночь.
- Ладно.
Одно слово, а у меня груз с плеч. Хватаю бумажку, улыбаясь, как сумасшедшая, и тяну Некрасова на выход. Не такси же брать, пусть водитель и ведёт себя странно - идёт нехотя, будто специально тянет время, никак не совладав со шнурками. Господи, чего же так тормозить? Не самой же мне их шнуровать!
- Ничего, если Соня у вас побудет? - зло раздувая ноздри на нерасторопность своего спутника, поворачиваюсь к Оксане. Она к косяку привалилась, за плечи себя обняла, и коротко кивнула:
- Конечно. Заберёте её завтра.
Зачем завтра? Хочу спросить Максима, почему он не перечит, да только не до этого сейчас.
А ведь не зря я надеялась! Не зря отпуск взяла и тряслась по разбитым дорогам, как наркоман, упиваясь запахом мужского парфюма. Не зря мучила своё раненное сердце таким вот соседством и определённо не зря рыдала сегодня утром, усевшись на лавочку во дворе. Чтобы что-то получить, необходимо что-то отдать. В моём случае это литр слёз, не меньше.
- Я её придушу! - путаюсь под ногами у хмурого бывшего мужа и, устав ждать, когда же он прибавит шага, хватаю его за рукав. Волоком потащу, но до машины доберусь в самые короткие сроки. - Лечится она! От дурости её лечить нужно - как с детства была балдой, так ей и помрёт. Максим! Чего ты тащишься как черепаха?
И улыбнуться бы мог! Я же улыбаюсь! Не только же мне эта находка на руку - сейчас доберёмся до моей сестры и поговорим. О Соньке, о ДНК тестах, об алиментах... Чёрт знает, о чём говорят родители, чьи дороги пересеклись однажды и лишь спустя пять лет, вновь сделали крюк по направлению друг другу.
Хочу поскорее выбраться из подъезда, а Некрасов зачем-то разворачивает меня лицом к себе. Подбородка касается, невольно смущая внезапной лаской, и, поиграв желваками, спрашивает, глядя в глаза:
- Ты её, вообще, слушала, Вась?
Странный какой-то...Словно могло быть иначе! Да я каждое её слово повторить могу!
- Вась, ты знаешь, что такое хоспис?
Господи, да чего пристал -то? Сбрасываю его пальцы с горящего лица и, недовольно фыркнув, подпираю кулачками талию.
- Ты издеваешься? Решил устроить мне экзамен? Лучше ключи доставай и садись за руль!
Хоспис... Знаю я, не маленькая! Разворачиваюсь на пятках, толкаю дверь... да так и замираю, не ступив на крыльцо. Господи, а ведь Некрасов прав...
Две недели назад я хотела её убить. Сегодня утром это желание возросло во мне с удвоенной силой. А вечером… А вечером я мнусь у двери, уставившись на железный номерок с цифрой восемь, пока мою сестру медленно убивает болезнь.
Солнце всё ещё льётся в окна, но свет этот в больничных стенах всё равно кажется мрачным. Зловещим, повисшим столбом в тяжёлом воздухе, дышать которым становится всё тяжелее. Тошнит меня, я запах лекарств на дух не переношу.
-Зайди уже! Я слышу, как ты сопишь за дверью!
Верка! И вправду Верка, я этот её насмешливый тон ни с кем не перепутаю. Передёргиваю плечами, занося руку над резной ручкой, и несмело толкаю её вперёд. Я впервые вижу такую палату…
-Ну здравствуй, Вася, - и сестру такой тоже вижу впервые. На голове короткий ёжик волос, под глазами тёмные круги, а на губах вишнёвая помада. Я на неё и пялюсь, пока женщина, лежащая на кровати, поправляет клетчатое одеяло.
-Переборщила, да? - сестра указывает пальцем на свои губы и не даёт рта раскрыть, тут же проходясь по ним влажной салфеткой. - Меня Оксана предупредила. Я хотела навести марафет, но твой муж чертовски быстро водит.
Да уж, этого у него не отнять. Да и как не торопиться, если я постоянно жужжала ему на ухо, чтобы он ускорился?
-Сядешь? Я бы и сама встала, но с этой штуковиной не очень-то удобно передвигаться.
Что делать? Послушно опускаюсь на кровать, едва не плюхнувшись на её ногу, и всё пытаюсь придумать с чего же начать разговор. У меня был план, но судьба и тут меня переиграла. Разве на смертельно больных кричат?
-Да давай уже! Обзови, что ли! Я тебя не узнаю! Где моя несдержанная старшая сестра? Вась, - Вера улыбается, отводит взгляд к обмотанному пластырем катетеру и, наплевав на режим, выдёргивает капельницу, ловко закрывая колпачок врезавшейся в кожу системы. Сейчас обниматься полезет.
Я сижу столбом, а она неуклюже, один в один как Сонька, подползает ближе, касаясь рукой моей сгорбленной спины.
-Только реветь не смей. А если совсем невмоготу, выйди в коридор. Мне баб Зоиных причитаний хватило…
Точно, как я про неё забыла? Так ведь и не набрала.
Кусаю щеку, силясь удержать поток рвущихся из груди рыданий, и отчаянно моргаю, под перерастающий в кашель смех женщины. А она мои волосы поглаживает. В детстве всё происходило в точности наоборот.
-Всегда мечтала это сделать. Не всё же тебе утирать мне сопли.
-Дура, - первое что говорю спустя две недели после её побега и, наплевав на предостережение, срываюсь на плач. Он как-то сам из меня льётся. Без остановки, кажется, вознамерившись задушить. Душу рвёт, горло сжимает, щиплет глаза.
-Ты чертовски хреново выглядишь, Вера, - да что там! Хуже, чем в первый триместр беременности. А её тогда рвало жутко, килограмм на пять похудела.
Промакиваю глаза услужливо протянутым мне полотенцем и шумно высмаркиваюсь, тем самым вызывая у неё очередной приступ смеха. Как она, вообще, может смеяться? В то время как я еле держусь.
-Ну, знаешь… Ты меня три месяца назад не видела. Вот тогда да, я была ужасна. Даже парик не спасал.
-Парик? Красный? - нахожу взглядом её ладошки и ужасаюсь от вида паутины вздувшихся вен. - У тебя жуткий вкус.
-А по-моему живенько. Помнишь, я весь одиннадцатый класс с таким цветом волос отходила. Отец плевался, но я из вредности отказывалась перекрашиваться. Скверный характер - я же и сама была не в восторге… - Вера болтает, а я даже не пытаюсь прислушиваться. Осматриваю комнату…
А это именно комната. Такая домашняя, со шторами на окнах, с фотографиями, расставленными на письменном столе. В основном с Сонькиными, хотя та последняя, с краю, у лампы - моя.
- Вась, - я всё на неё гляжу, а сестра касается моего подбородка, призывая оторвать взгляд от снимка. - Спасибо за Соню… Я сегодня с ней говорила, она такая довольная. Про деревню какую-то рассказывала, про праздник… Вась, я бы вернулась.
Правда? Если бы успела…
-Зачем ты так, Вер? Ты же всё, что у меня осталось. Ты да Сонька… Почему не позвонила сразу? Я бы помогла…
-Чем? Васька, Васька… Я ж тебя, как облупленную, знаю. Ты бы себя похоронила раньше, чем этот чёртов рак прибрал бы меня к рукам. Вон, и часа не прошло, а уже на пару лет постарела.
Глупости. Я себя старой не ощущаю. Ребёнок - потерянный, напуганный и совершенно беспомощный.
- Да и не планировала я вот так, как гром среди ясного неба. Хотела приехать с дочкой после, когда меня немного стабилизируют... Всё рассказать, временную опеку оформить. Собрала манатки, села на поезд, а тут баба Зоя, будь она неладна! Она должна была этот месяц за Сонькой присмотреть. Лето же, деревня, чистый воздух. Мы уже и от Москвы отъехала, а она на тебе - звонит и огорошивает! Ногу, видите ли, сломала!
- Баб Зоя? - вскрикиваю удивлённо и прижимаю руку к груди. Она же древняя совсем, для неё даже вывих опасен. Господи, даже не знаю сколько ей лет: девяносто или уже многим больше?
- Ага, её на скорой в область увезли. А куда мне со всеми этими баулами? Пришлось с пересадками к тебе мчаться.
Ясно. Только одного это не объясняет:
- И всё равно, разве так сбегают?
- Сбегают. Вот ты бы меня отпустила, вывали я это на тебя? - я морщу лоб, а сестра понятливо кивает. - То-то же. Со мной бы попёрлась, чтоб за ручку держать, пока надо мной тут персонал колдует. А я так не хочу, Вась. Это я болею, не вы. Да и признайся я сразу...
- Что? - сбрасываю кроссовки и сажусь в позе лотоса на казённую койку, терпеливо ожидая, когда же она продолжит. И зачем-то плед глажу - мягкий, видно, из дома принесла.
- Ты бы не смогла меня ненавидеть. Не знаю почему, но мой диагноз на людей странно действует, всем меня пожалеть хочется... - вновь улыбается, наверняка пряча за этой улыбку целую тонну горестных мыслей, и, кажется, не собирается продолжать...
- Ненавидеть?
- Конечно. За Макса... А ты имеешь право злиться, Вась. Я сама себя столько лет корю... Дерьмовая сестра из меня вышла, разве не так?
- Так, - констатирую факт и, тяжело вздохнув, оттираю вишнёвое пятно с её пересохшей губы. - Но у меня выбора нет, так что я тебя и такую люблю.
Сейчас смотрю на неё и понимаю — пожалуй, над этими чувствами, даже обида не властна. По крайней мере сейчас, когда она укладывает свою голову на мои колени, прижимает к груди плюшевого кота (похоже Сонькиного) и, вымученно вздохнув, погружается в свои мысли. Как раньше... Только на стенах нет персиковых обоев, и кровать здесь только одна.
- Можно, я сегодня с тобой останусь?
- Нет. Ты же будешь реветь, - у меня голос дрожит, а она отвечает так спокойно, словно мы обсуждает погоду. Гладит мою коленку и прикрывает глаза от удовольствия, когда я запускаю пальцы в её мужскую причёску.
Буду. Я бы и сейчас поплакала. Да что там - завыть хочу, но вместо этого почёсываю её макушку.
- Зудит жутко. Так всегда, когда они начинают отрастать. Вась, ты меня не позорь - руки в порядок приведи. Тебе такая форма ногтей не подходит.
- Ладно, - киваю и тут же забываю об этом обещании. - Придёшь в себя и сама мной займёшься.
У нас же есть время? Его не может не быть, иначе господь бы не допустил, чтоб я оказалась здесь.
- Займусь. И с психологом договорюсь, он поможет тебе смириться, - Смириться... Я до этого и не подозревала, что одно слово способно повергнуть человека в состояние шока. - А тебе придётся смириться, Вась. Я всё равно уйду.
- Не говори так!
- Буду. Иллюзий напрасных не строй, ладно? Ты теперь не имеешь на них никакого права. У тебя Сонька, Вась. И сегодня пусть лучше она у Оксаны побудет - не хочу, чтобы она видела тебя такой.
Какой такой я даже не спрашиваю. До позднего вечера перебираю короткие прядки и умоляю свои руки запомнить эти ощущения. Кто знает, как долго я смогу их касаться?
Максим ждёт в машине. На часах начало одиннадцатого, но спрятать мою печаль не под силу ни сумеркам, ни приглушённому свету в салоне. По крайней мере, Некрасов замечает её сразу: включает радио, намеренно делая погромче, тем самым отрезая нам возможность поговорить. Я ведь не смогу сейчас, потому и пялюсь в окно, прижавшись лбом к прохладному стеклу.
Так и едем, каждый раздумывая о своём. Я пытаюсь осмыслить случившееся и попытаться принять мысль, что рано или поздно нам с Верой придётся расстаться, а он… Может, гадает, как будет справляться с Сонькой, когда её матери не станет? Прикидывает, сможет ли взвалить все заботы на себя или предпочтёт роль воскресного папы? Кто знает...
Господи, а как буду я? Мне ведь Веру никогда не заменить: она ласковая - я терпеть не могу сюсюканий; она ответственная, а я порой забываю оплатить квитки; она мама, а я суррогат. С виду женщина, а на деле - пустая упаковка…
-Это Кольки Пирогова квартира, - спустя сорок минут молчаливой езды, мы оказываемся в парадной старой многоэтажки.
Максим проворачивает ключ в замке, протянутый хмурой консьержкой, а я устало приваливаюсь к стене, дожидаясь, пока он поборет охранные механизмы. Гляжу на одиноко покачивающуюся лампочку и зябко кутаюсь в джинсовку. И так всю минуту, пока замок, наконец, не щёлкает, дверь со скрипом открывается и ноздри щекочет застоявшийся воздух. Сыростью пахнет.
- Он уехал пять дней назад. Моряк, служит на огромной посудине.
И семьи у него нет. Это невооружённым глазом видно. Комната всего одна, мебели кот наплакал, заляпанное окно прикрыто безвкусной шторой. Ни занавески вам, ни цветочных горшков. Впрочем, я тоже цветы не держу… Боюсь, что в один прекрасный день я обнаружу лишь высохшие стебельки, сиротливо торчащие из серой земли.
-Ты первая в душ? Я пока нам ужин приготовлю. Мы же, кроме оладий, ничего сегодня не ели.
И неудивительно: Новиковы мучились похмельем, позабыв и дальше придерживаться образа радушных хозяев, а я слишком торопилась добраться до Веры, чтобы пустить Максима к плите. Знала бы, какую правду узнаю, начала торопиться бы куда раньше. Года три назад, когда сестра осталась один на один со страшным диагнозом и плачущей дочкой на руках.
-Как хочешь, - касаюсь чёрно-белого снимка незнакомой женщины, и, устало вздохнув, растираю щёки, на которых не осталось ни грамма косметики. Её слезами смыло. - Хотя я не голодна, меня Вера соком напоила. С мякотью.
-Поесть всё равно нужно, - Максим подходит ближе, но коснуться всё же не решается.
Подальше от соблазна, прячет руки в задние карманы брюк и рассматривает меня тяжёлым взором. Лоб хмурит и желваками играет... А я думаю: хочу ли, чтобы он меня обнял? Теми же пальцами, которыми срывал одежду с чужого тела? Или коснулся губами виска, невесомо, будто случайно, а после зарылся лицом в моих растрёпанных волосах? Думаю, думаю, не отводя глаз от когда-то предавшего меня человека, и жутко краснею, ведь рождённый в голове ответ не поддаётся логике. Наверное, всё дело в отчаянии, что скручивает меня, заставляя душу кричать от боли.
-Вась…
-Потом, ладно? Мне и впрямь в душ нужно, а то я провонялась лекарствами.
Торопливо обхожу бывшего мужа, едва не налетев на старый пыльный торшер, и, схватив дорожную сумку, прячусь в тесной ванной. Она тоже холостяцкая: ржавчина на дне, брызги зубной пасты на зеркале, из банных принадлежностей - одинокая чёрная бутылка с кричащей надписью "шампунь-гель для душа", и та пустая. Не знаю, зачем проверила, если в руках набитый доверху несессер?
Сбрасываю одежду прямо на пол, и смело ступаю под ледяные струи. Видите, другая бы на моём месте отдраила, опасаясь подцепить грибок, а мне вот плевать, где смывать с себя боль и усталость. Где лить слёзы и где крепко жмуриться, до ярких, словно искры от потрескивающего костра, мушек, разбавляющих темноту… Один чёрт, на свете есть вещи куда страшнее кожных болячек.
Взбиваю шампунь в густую пену и всё Веру вспоминаю. У нас два года разницы. Не знаю я жизни без неё, и пусть пять лет как-то справлялась, от мысли, что всё может измениться в одно мгновение, становится страшно. И не от прохладной воды по спине крадутся мурашки — меня пугает будущее, в котором я буду знать, что её больше нет.
-Как думаешь, рай существует? - прохожу в кухню, на ходу подтягивая пижамные штаны, и терпеливо жду, когда же Некрасов оторвётся от жарки картофеля. И пусть скажет да, мне необходимо это услышать.
А он кладёт деревянную лопатку на стол, накрывает крышкой сковороду и, немного поразмыслив, признаётся:
-Не знаю. Но если есть, я бы не отказался обрести покой там.
Конечно, там наверняка красивых нимф, как грязи...
-Тебя не пустят: ты прелюбодей.
Это же один из грехов, верно? Нарушение супружеской верности, и как следствие моё разбитое сердце. За такое ему просто обязаны подготовить нагретый котёл!
-Как культурно ты меня… Садись, - улыбается впервые за этот длинный день и принимается расставлять тарелки. - Вась, можно найти другого врача. Если понадобится, ехать за границу. Рано сдаваться, понимаешь?
-Разве? У неё четвёртая стадия, Максим. Метастазы… Господи, проще сказать, какой орган эта чёртова болезнь не затронула! - не буду я есть. Вот смотрю на дымящийся поздний ужин и понимаю - вывернет. Прямо на глазах у бывшего супруга. -И Вера… Она говорит, чтобы я не витала в облаках. Смирилась, наверное.
-С таким вряд ли смиришься, - теперь и Максим вилку кладёт. Опускает голову и долго рассматривает узор на клеёнке. - От Сони, я так понимаю, она свою болезнь утаила?
Я киваю, а он раз за разом мучает свои волосы пятернёй
-Вот чёрт! И что делать будем?
- Молчать. Вера всё-таки мать, и знает, как будет лучше её ребёнку.
- Вась, - я раздумываю над тем, что так действительно правильно, ведь Соне всего лишь пять, а Максим отодвигает тарелку, видимо, окончательно потеряв аппетит. - Ты ведь обратно не вернёшься, так? Останешься здесь?
Ещё спрашивает? Мы столько времени потратили впустую, лишили себя стольких воспоминаний, что я ни за что не отдам последнее. И неважно, день, месяц, год. Сколько отмеряно - всё наше. Моё и Верино.
Кручу головой, не желая смотреть в помрачневшее лицо бывшего мужа, и случайно цепляюсь взглядом за один из шкафов. Дверка приоткрыта и я без труда могу разглядеть содержимое.
-Максим, давай напьёмся? - там ведь коньяк. Запечатанный и, дай бог, чтоб несильно дорогой… Мне теперь долго тянуть остатки отпускных, ведь аппетит у племянницы отменный, а её мама застряла в хосписе. Подрываюсь со стула и не без труда выуживаю на свет армянский пятизвёздочный - для того, чтобы забыться он подойдёт идеально. И плевать, что пить его будем из чашек, я же непритязательная.
-Вот, - ставлю пойло по центру и жду, когда же Максим его откроет. А он бровь вскидывает:
-Мне завтра за руль, - сомневается всего секунду, но вот уже, махнув рукой, распечатывает пробку.
Вот так-то лучше. Напиток крепкий, но хотя бы холод с груди прогоняет. Занюхиваю рукавом, как бывалая пропитуха, и пытаюсь прогнать накатившиеся на глаза слёзы. А Некрасов мне кусок колбасы пихает под нос.
- Закуси, а то развезёт.
Развезёт... Дождёшься тут. Голова, конечно, немного кружится, а вот мысли из неё никак не выветриваются. Наоборот, начинают вертеться с бешеной скоростью, и будто этого мало, ещё и картинки из детства так и мелькают перед взором.
- Вера ведь всегда крепкая была. Я вот до десяти лет с больничных не вылезала: то насморк, то ещё какая напасть... А она даже ветрянкой, и той не переболела. Максим, как же так? - жалобно всхлипываю и утираю нос салфеткой. А бывший муж вздыхает. Тяжело так, склонив голову над своей тарелкой и теперь бесцельно ковыряя вилкой остывшую еду.
Жалеет меня. У него из родни только дядька да две двоюродные сестры - ему ли не знать, как тяжело принять такое известие? Наверное, поэтому он тянется через стол и, накрыв мою ладошку своей, участливо её пожимает. Год назад обнял бы, а сейчас это странное рукопожатие единственное, что мы можем себе позволить...
- Я вам квартиру сниму, - прочищает горло и заставляет меня округлить глаза. - Завтра прокатимся, подыщем подходящий вариант, чтобы поближе к хоспису.
Чего это он? Пальцы мои отпускает и той же рукой, что только что нежно меня касалась, приглаживает взъерошенные на макушке волосы. Они у него русые, цвета... Да чёрт его знает, какого. Как по мне, так самого красивого...
- Сам остаться надолго не смогу, Вась. У меня с середины июня семь заказов: два юбилея и пять свадеб. Я уж молчу о студийных съёмках. Отстреляюсь и вернусь.
- Зачем? - выдаю, а про себя думаю: ну чем не дура? Ясно зачем, он же теперь отец. День — полтора и столичная лаборатория официально подтвердит его статус.
- Чтобы рядом быть, - только он так на меня смотрит, словно не в тесте дело. Убирает со стола недопитую бутылку, просто опуская её на пол у своего стула, и залпом приговаривает стакан ледяной воды. - Что с работой делать будешь?
- Уволюсь. Толик мне ни за что такой длинный отпуск не даст.
- А жить на что? И ипотека? - я мычу в голос, роняя голову на сложенные на столе руки, а Некрасов лишь глаза закатывает, мол, в этом вся ты, Вась, опять ничего не продумала! - Ладно. Я на новую камеру собирал, хватит и на жилье, и на питание. А там видно будет. Сама знаешь, летом заказы рекой текут.
Знаю. И про то, что невесты уж больно любят позировать на фоне зелёной листвы, и про то, что женихам это влетает в копеечку. А вот чего не пойму, так это зачем он сейчас такими обещаниями разбрасывается? Сейчас, когда заветную бумажку, подтверждающую Веркины слова, ещё не получил?
- Не нужно. Что-нибудь придумаем. Это же Москва, работай не хочу.
- Нужно, Вась. Кому мне ещё помогать, если не тебе? - теперь ясно зачем. Смотрит не отрываясь на мои раскрасневшиеся щёки и, стиснув зубы, нехотя встаёт с места. Уборку затеял.
- Максим, - а мне вот не по себе, оттого, что он ведёт себя так, словно я до сих пор для него не чужая. - Неправильно это.
- Это где это такое написано? Что правильно, а что нет? Деньги мои, как хочу так и распоряжаюсь. А если тебе так легче будет, считай, что я Соньке долг возвращаю. За пять лет сумма набежала немаленькая.
- Но ты же до сих пор не веришь. А если окажется, что Вера нас надула? Тогда что?
- Тогда всё ещё проще - люблю я тебя. Кто меня за такое осудит?
Господи... Душно-то как... Вздрагиваю от такой прямоты и всё на спину его таращусь. Крепкую, напряженную, словно из камня высеченную... Хочу что-нибудь ответить, да только в голове пустота.
- Я всё просрал, Вась. По собственной дурости. Единственного человека, ради которого хотелось горы сворачивать, и того потерял... Нет у меня теперь ни семьи, ни цели. Пусть хоть у тебя получится - врача другого найдём, если понадобится, за границу её повезём. Главное, не хорони Веру раньше времени. Я вот однажды руки опустил, теперь себе этого простить не могу.
Кран капает. Громко так. Словно не вода это, а град размером с куриное яйцо. Тук, тук, тук о металлическую мойку... Ему бы вентиль затянуть потуже, а он застыл. Не поворачивается, словно боится, что обернись - наткнётся на моё безразличие.
Даже пёс и тот, забился под мою табуретку и не решается нарушить повисшую тишину своим лаем. Сказать что-то надо, только где моя говорливость, когда она так нужна? Сижу, как приклеенная, и только губами воздух хватаю.
- Я за этот год столько всего передумал... Всё понять пытался, как мы с тобой до развода дошли. И понял, Васён, права ты была. Я и вправду предатель. И не в Вишенках дело. Всё куда раньше началось, с этой чёртовой машины.
О чём это он? Сейчас во всех изменах признается? Закусываю губу, отчётливо осознавая, что никогда не окажусь готова услышать подобное с его уст, но продолжаю сидеть. А он, наконец, находит меня глазами.
- Надо было сразу её покупать, а я зачем-то разговор о суррогатном материнстве поднял. Пообещал тебе больше этой темы не касаться, а всё равно сделал. Два года о детях не думал, а тут Терентьеву позавидовал, да и ты... - он горько усмехается, а я плечи растираю - холодно. - Чёрт меня дёрнул снимать их выписку... Мы ведь хорошо жили, Вась. Ты улыбаться, наконец, начала, нашла свои плюсы в жизни без детей. Временами даже казалось, что смирилась, а я всё испоганил. До сих пор помню, как ты тогда на меня посмотрела... Щёлкнуло в тебе что-то.
Он опять бутылку берёт. Там осталось грамм пятьдесят и он допивает их даже не поморщившись. Кулак подносит к губам, делая глубокий вдох, и отходит к окну. А у меня от его слов начинают рубцы на душе кровоточить... Плюсы... Это тот случай, когда минус на минус... Мне не нужно вставать по ночам, баюкая маленький комочек, требующий материнского внимания. Не нужно до утра пихать ему грудь, теснясь на краю нашей с Максимом кровати, ведь в люльке ребёнок спать наотрез отказывается... А это значит, что здоровый сон до конца моих дней мне обеспечен... Хорошо же? Я себя убедила, что да.
- Так что всё так и есть: я тебя предал Вась. Заставил усомниться, что мне хватит тебя одной. И вместо того, чтобы понять, почему ты вдруг начала меня мучить своей ревностью, я позволил себе психануть. Доказывать что-то устал, порой даже жалел себя. Принято так, Васён, мужик должен быть всегда собранным, сильным. А я вот какой-то неправильный. Я себе слабость позволил. Не видел уже никакого смысла бороться, если со мной тебе плохо...
Сердце моё раненой птицей трепыхается в груди. До боли закусываю щеку и только об одном его заклинаю: пусть замолчит и спать идёт. Про себя молю, наверное, поэтому Некрасов делает всё в точности наоборот. Подходит ко мне, присаживается на корточки и, взяв мои ледяные ладошки в свои, прячет своё лицо на моих коленях. И сколько вот так сидим? Я, боясь даже взглянуть на его макушку, а он переплетает наши пальцы.
- Если бы я знал, что ты придёшь, я бы этого никогда не сделал. Меня это не оправдывает, но я был уверен, Вась, что на этот раз уже точно конец. Злость такая взяла, что сейчас и вспомнить страшно, - добивает меня и хорошо, что не видит, как я беззвучно глотаю слёзы.
Студию его вспоминаю: мрачную, холодную и непривычно тихую... Лучше бы было, если бы я к себе прислушалась? Если бы не переступила тогда порог, отделяющий меня от самой страшной для любящей женщины картины? Нет... Прав он, мы были обречены.
Опускаю глаза, испуганно хлопая ресницами, когда и он вскидывает голову, и даже не сразу замечаю, что моё тело бьёт лёгкая дрожь. Он стирает пальцами мои слёзы, а я неосознанно перехватываю его запястье, ластясь щекой к его горячим ладоням.
А может, всё-таки меня развезло? Почему-то в это мгновение такая близость не кажется мне преступной... До той самой секунды, пока его губы не находят мои. С нежностью, от которой меня волной обдаёт жаром, Максим исследует каждый миллиметр моих приоткрытых уст и теперь куда смелее прижимает к себе. Действует по памяти, зная, что такая ласка лишает меня остатков воли.
Или лишала? В прошлом, когда позволять себе плавиться от его губ не считалось преступлением против собственного сердца. Тогда ещё не истерзанного.
- У меня мурашки по коже бегут, - шепчу, прервав поцелуй и уткнувшись лбом в его висок. Прямо на ухо, упиваясь приятным ароматом его парфюма, и, не удержавшись, запускаю пятерню в волосы на его затылке. Мне это только кажется, или он улыбается?
- Это же не плохо, Васён, - так и есть. Принимается осыпать поцелуями мою шею, с такой жадностью, словно мечтал об этом ни один день, что даже не сразу замечает, что я давно перестала ему отвечать. Замерла - пальцы в его волосах, ресницы влажные от солёных капель, грозящихся вот-вот устремиться вниз.
- Плохо, Максим. Потому что у неё от тебя тоже мурашки бежали.
Прямо по украшенной вишенками заднице. Не спеша снимаю с себя его руки, не переставая глядеть в родные глаза, грозящиеся потопить меня в океане боли, и аккуратно встаю, опасаясь лишний раз прикоснуться к застывшему в моих ногах мужчине.
Прав он. В миллионный раз, прав. Я много раз уходила, и много раз возвращалась, не в силах поставить окончательную точку. А вот он справился с этой задачей виртуозно - любовь, похоже, никуда не ушла, но эту каменную стену между нами не снести ни одним бульдозером.
К Вере я прихожу в начале десятого. Свежая, внешне вполне спокойная. Вот так посмотришь со стороны и ни за что не догадаешься, что я долго пялилась в окно, пустым взглядом встречая розовый рассвет. О словах его думала... Вру. Я их прокручивала раз за разом, касаясь кончиками пальцев пересохших губ. Так и стёрла его поцелуй — знакомый, долгожданный и какой-то болезненный. Раньше сердце дрожало от радости, теперь стонет от боли.
- Чего так рано? - сестра открывает глаза, растирает опухшие веки и долго возится с подушками, пытаясь принять сидячее положение. Из-под одеяла торчит всё та же плюшевая игрушка, сверху наброшен домашний плед. - Сонька где?
- Её Максим заберёт. Обещал отвезти в зоопарк.
Не знаю, нужно ли это, но обувь на пороге снимаю. Всё же это теперь Верин дом. Пусть и временное, но пристанище, а я хоть и далека от совершенства, но на свинью непохожа. Потоптавшись у шкафа, вешаю свой пиджак на плечики и ещё раз осмотревшись, решаю устроиться в кресле.
- Как спалось? - да и вообще... Есть же хотя бы крохотный шанс, что она встала на путь исцеления?
- Отлично Вась. Дважды вырвало, завтрак в горло не полез. Принесла мне сухарики?
Господи, эти сухарики. Она их с самого детства пакетами лопает! С чаем, с молоком, даже с газировкой. Хотя в любой другой выпечке изюм на дух не переносит! А тут выбирает: выхватывает с моих рук гостинец, низко склоняется над пакетом и, отыскав самый аппетитный кусок, с жадностью вгрызается в него зубами.
- Это блаженство, Вась. Так бы ела их без остановки. Будешь? - я отрицательно мотаю головой, а она пожимает плечами. - Как знаешь. Ну, рассказывай, как ночь прошла? Надеюсь, я не виновата в твоей бессоннице? Потому что видок у тебя тот ещё... Словно это тебя рак изнутри съедает.
Как мило. Прыскаю на её напускное веселье и сползаю ниже, вытягивая ноги на стоящую рядом тумбу.
- Хреново, Вер. Я тут подумала... Сегодня начальнику позвоню.
- Это ещё зачем?
- Уволюсь, - выдаю спокойно, а самой страшно. Зарплата у меня небольшая, но на жизнь всё же хватало. Стабильный доход, знаете ли, терять никому не захочется. - Ещё подругу попрошу, чтоб она мне жильцов подыскала. Хочу квартиру сдать, и с этих денег буду ипотеку выплачивать. Только кота вашего нужно куда-то пристроить...
Там платёж — то небольшой - пять восемьсот, благо Некрасов при разводе не скупился. Кредит взял и мою долю за совместное жильё и внедорожник без всяких пререканий выплатил.
- Ещё и на жизнь останется... Тебя когда выписывают?
- Думаю, через неделю, - она перестаёт хрустеть любимым лакомством и с подозрением разглядывает моё лицо. - Подожди... Ты переехать сюда надумала?
Она отряхивает ладошки от крошек, недобро хмурясь, и, громко вздохнув, тянет философское "Та-а-ак". Ругать надумала? Так поздно уже: во-первых, решение уже принято, во-вторых, я старше, так что нечего мне тут выговоры устраивать!
- Не глупи, ясно. Нечего тебе в Москве делать. И жизнь свою ломать тоже. Думаешь, здесь, как в сказке? Работу в издательстве найдёшь, а по вечерам будешь держать меня за ручку? Нет, Вась. Тут мясорубка - перемолет тебя Столица и выплюнет. Тут таких вот писак, как грязи! Так что придётся с подносом бегать или как я в своё время - маникюрить с утра до ночи!
- Пфф, напугала! Справлюсь. Мне не впервой начинать всё сначала.
- Да что ты?! Это тебе не твоя дыра, где дипломированных специалистов раз два и обчёлся. И жильё... Ты хоть представляешь, сколько денег понадобится на съём?
Завелась Вера не на шутку, пакет с сухарями отбросила в сторону, подушки больше ей не нужны - спина ровная, будто спицу проглотицу. Есть же свои плюсы в этой внезапной вспышке злости! А то на её белую физиономию смотреть было страшновато.
- Ты совсем дура, что ли? А потом ещё удивляешься, почему я тебе не сказала? Да я именно этого и боялась! Сейчас наломаешь дров, а мне потом на том свете от стыда сгорай, что ты из-за моей болезни осталась с голым задом! Тощим, Вася, задом! Так что даже им потом ничего не заработаешь!
- Не верещи! А что предлагаешь? Укатить нам с Сонькой обратно и ждать, пока ты сможешь нас навестить? Нет уж. Сказала перееду, значит, так тому и быть!
- Сказала она... А со мной посоветоваться? Или... С Максимом? Он знает, что ты удумала? Сонька, вообще-то, ему не чужая! Хороши сёстры, ничего не скажешь: сначала я столько лет молчала, а теперь ты решила увезти её подальше! Нет, Вася, дудки! Лучше я к вам, тем более что в соседнем городе хоспис есть. Час на автобусе и я на месте.
Ну не сумасшедшая ли? Автобус! И кто после этого из нас не в себе? Подаюсь вперёд, устраивая локти на коленях, и стараюсь понять, осталась ли хоть капля здравого смысла в этих потускневших от недуга глазах?
- Какой, к чёрту, автобус, Вер? Ты, вообще, слышишь, что говоришь?
У неё ведь не простуда! Не чирей на заднице, которым можно было бы объяснить её нежелание и дальше поваляться в нагретой постели. Она свешивает ноги на укрытый старым паласом пол и, отыскав под кроватью тапки, встаёт, нервно поправляя задравшуюся футболку.
- Боишься, что я прямо на пассажирском сиденье концы отдам? Ещё чего! Я, может, и больна, Вась, но нянчиться со мной, как с ребёнком точно не надо. По крайней мере не сейчас, когда мои мозги ещё не превратились в кисель! Всё, точка - переезжаю я. А ты собираешь манатки, мчишь в свой Мухосранск и продолжаешь писать статейки для местной захудалой газетёнки! Тем более что я и с врачом договорилась - он к выписке обещал все необходимые бумаги подготовить.
Вот бараниха. Закатываю глаза к потолку, рычу на её упёртость и, наплевав на двадцать минут, проведённые у зеркала, безжалостно тру накрашенные глаза. В них будто песок насыпали. Горстями, при всём желании не проморгаешься.
- Вась, так лучше будет. Мы же не знаем, когда это случится. Может, мне повезёт и я ещё Соньку в первый класс отведу. Косички заплету, форму наглажу... Встану в первом ряду и буду высмаркиваться в платок, пока она вручает первой учительнице букет... Рак у меня будущее забрал, ваше я ему не отдам.
По коридору кто-то каталку везёт. Мы дёргаемся, одновременно оборачиваясь на дверь, и синхронно прикрываем рот ладошкой на чей-то громкий плач. Детский, похоже...
- Господи, Ленка Спиридонова... - я продолжаю сидеть, а Вера уже выглядывает из нашего укрытия, позволяя гамму людских голосов проникнуть в палату. Пальцы сжимает в кулачок, когда лязг колесиков по плиточному полу становится в разы громче и пару минут стоит как приклеенная к дверному косяку. Мне страшно до ужаса, ведь плачет и впрямь ребёнок, а она спокойная...
- Ей всего тридцать шесть, Вась, - или мне это только кажется? - Я с ней вчера вечером в карты играла...
- Вер, она... - шепчу, не слишком-то рассчитывая, что сестра меня услышит, но стоит Вере заговорить окончательно теряю способность говорить.
- Похоже. Борька ревёт, её сын... Господи, это худший из моих кошмаров, чтоб Сонька...
Не договаривает. Даже на расстоянии в несколько шагов вижу, как её руки покрываются мурашками. Она зябко растирает плечи, отводит взгляд к столу, как и вчера, украшенному семейными снимками, и долго смотрит на улыбчивую девчушку в ярком оранжевом платье.
Вот и сошёл на нет Верин оптимизм... Да и был ли он? Скорее попытка казаться сильной, ведь кто-то из нас определённо должен был это делать - улыбаться, чтобы не затопить слезами эту чёртову палату.
- Теперь понимаешь, почему я не беру Соньку с собой?
Ёрзаю в кресле напрочь позабыв всё, что волновало меня ещё минуту назад, и лишь силой воли заставляю свои ладошки и дальше лежать на деревянном подлокотниках. Хочется уши заткнуть, чтобы не слышать чужих голосов, да только поздно: они ещё долго будут звенеть в голове, заставляя леденеть от бессилия.
- Вер, мне жаль, - встаю и на негнущихся ногах подхожу к убитой горем женщине, желая хоть как-то её поддержать. Знать бы ещё как... Пальцы трясутся и я цепляюсь за Веркины плечи, надеясь хоть так удержаться и не рассыпаться на кусочки. Но только какая из Веры опора - того и гляди, сама закричит в голос. Прячет своё лицо у меня на груди и мнёт тонкий хлопок моей майки в своих ладонях, оплакивая уход подруги.
- Вась, почему я? - шепчет, а я немею, совсем неготовая к такому вопросу. - Почему Лена? Ей бы ещё жить да жить... У неё сын только первый класс окончил! Господи! А я, может, и этого не увижу! Понимаешь? Не увижу, как она растёт...
Не дышу я. Себя жалела, Соню, даже плешивого кота Васю... А о её чувствах толком и не задумывалась. И теперь стыжусь, так сильно стыжусь своего эгоизма, что вряд ли смогу выдать что-то членораздельное. Я просто не знаю, что в таких случаях говорят... Не на судьбу же пенять.
- Вась, я тебе даже порой завидую, - сестра выбирается из моих объятий и, набрав полные щёки воздуха, отчаянно пытается побороть истерику. Носом шмыгает без остановки, пальцы сжимает в кулаки.
- Господи, будь я одна, мне определенно было бы легче! А так только о Соньке и думаю... Вась, как она без меня? Без материнской любви, такая крохотная... Как Борька без Лены? Они же малыши совсем!
И один из них сейчас громко рыдает в коридоре. Срываясь на визг, топая ногами и делая посетившее хоспис горе непереносимым. Я его не знаю совсем, а стоять на ногах не могу: сажусь прямо на пол и словно хмельная ползу к кровати, с трудом привалившись спиной к деревянной спинке. А следом и Вера, чтобы вновь обнять меня за талию и устроить голову на моих коленях. Мне бы её по волосам погладить, но меня сковал страх - так близко к смерти я ещё не была. Кажется, ей пропахлась даже моя одежда...
- Обещай, что никогда Соню не бросишь. И Мысли о Москве из головы выбрось!
- Не говори так, словно и ты собралась сегодня умирать...
- Нет, пообещай! Мне так будет спокойнее, - привстав на локте, смотрит прямо в глаза, а стоит мне кивнуть, с облегчением выдыхает. - И Максим... Он же не откажется от неё?
- Мы сделаем всё, чтобы она была счастливой, - не знаю, как и что для этого надо, но я слово сдержу. - Только это не значит, что ты теперь можешь выдохнуть и перестать бороться. Жизнь такая непредсказуемая, Вер...
- Уж я то, как никто, знаю насколько непредсказуемая, - утерев щёки краем футболки, сестра переворачивается на спину. - Только в моём случае, сюрпризы в основном неприятные. Знаешь, как это страшно, знать, что скоро всё кончится? Эти капельницы, уколы, таблетки... Кто-то бледнеет, когда им выписывают витамины внутримышечно, а я боюсь, что меня перестанут колоть, смешно да?
Обхохочешься. Отвечаю ей такой же горькой ухмылкой, и продолжаю пялиться в стену. Вроде затихли все... Боря затих, но эта тишина не менее пугающая, чем предшествующий ей гам. В ней только о плохом думаешь: каково это, осознавать, что ты не увидишь, кем станет твой ребёнок? Врачом, адвокатом, учителем или художником? Знать, что в самые важные моменты его жизни тебя не окажется рядом? У меня своих нет, а от одной только мысли, сердце испуганно сжимается...
- Вер, я ведь хотела детей, - не знаю, зачем признаюсь, но сестра от неожиданности даже садится. - В прошлой жизни.
Где влюблённая Василиса Некрасова считала своего супруга идеальным. Да что там, до сих пор считает: Максим таким и был.
- Как? А что же тогда...
- Не родила? - опережаю её с вопросом и, тяжело вздохнув, тяну край плюшевого пледа, тут же падающего на пол бесформенной кляксой. Укрываюсь, не забывая и о примолкшей сестре, и, немного поразмыслив, признаюсь:
- Не могу. Не дано мне.
Думала, хуже этого ничего быть не может, а сейчас на Веру смотрю и понимаю - ошибалась.
- Что значит не дано? Ерунда какая-то... Да и... Васька, ты же из этих, - сестра демонстрирует бурную мозговую деятельность, задумчиво хмуря лоб, а я только и могу, что над ней посмеяться.
- Чайлдфри? Нет, - мотаю головой, и тут же прохожусь рукой по растрепавшейся причёске. - Ни я, ни Максим. Иначе вряд ли Сонька показалась бы мне милой. А она милая, Вер. Но посуду мыть, вообще, не умеет, так что ты меня надула.
Смеёмся. Одинаково странно - невесело вовсе, больше похоже на истерику.
- И эти жуткие платья в рюшах. Думала, утонет в них, пока до Некрасовского ателье дойдёт.
- Она сама выбирала, - Вера по привычке выхватывает взглядом её отпечатанный на глянце профиль, и что-то в её глазах меняется... Моим никогда так не загореться - две попытки ЭКО за спиной и обе не принесли ничего, кроме боли. Отворачиваюсь, словно не имею права ей мешать любоваться дочкой, и, подтянув к себе колени, укладываюсь щекой на мягкий плюш.
- Вась, у тебя всё ещё будет. И дети, и такие вот убогие рюши.
- Не будет, Вер. Мы с Максимом дважды пробовали. На третий я ни за что не решусь.
Трусиха я. Мне так проще, без надежды. Без глупых фантазий о материнстве, без грёз о будущем, в котором я почувствую шевеление своего малыша внутри... Господи, да прав Максим... Я всегда боялась. Чувствовала, что он куда смелее и выносливее меня. Если начнёт о чём-то мечтать, не успокоится, пока не воплотит мечты в жизнь.
- Вы поэтому разошлись? - Вера касается моего плеча, а я лишь качаю головой. - Вась, я не знала...
Похоже, мы друг друга стоим. Одна утаила смертельную болезнь, другая столько лет придерживалась легенды о желании прожить эту жизнь без грязных подгузников.
Зоопарк. Сейчас и не вспомню, когда был в зоопарке в последний раз... Наверное, лет пятнадцать-шестнадцать назад... Точно, с дядей. Мы тогда только мать мою схоронили: я замкнулся в себе, стал прогуливать школу, по-моему, даже впервые попробовал пиво... И вместо того, чтобы хорошенько отходить ремнём, дядя Вася стал таскать меня по музеям. И с чего решил, что это меня отвлечёт? А когда небогатый ассортимент местного народного творчества был изучен нами вдоль и поперёк, повёз на машине в соседний город. Там-то я и надышался вдоволь ароматами звериных фикалий.
- Фу, - Сонька зажимает нос и отталкивается от деревянного ограждения, теряя всякий интерес к козам. - Чего они так воняют? Я думала, им здесь хорошо!
- А так и есть, - без энтузиазма бреду за любопытным ребёнком и украдкой пялюсь на часы.
Начало второго, можно уже ехать за Васей? Потому что мне необходима передышка. Ну знаете, тишина и капелька одиночества, потому что с непривычки это непрекращающееся"Пап!" любого сведёт с ума.
- Ничего не так! Вон, за ними не убирают. Всё, вырасту и пойду в зоопарк работать.
- Клетки чистить?
- Зверей лечить. Как Айболит... Пап, а ты тогда сможешь меня с собой в Африку взять? Ну если тебя опять в командировку туда пошлют?
Перегрелась, что ли? Хлопает своими длиннющими пушистыми ресницами и нетерпеливо дёргает меня за край рубашки. Африка, небезызвестный доктор... Нужно было девчонке панамку надеть.
- Я ещё никогда на самолёте не летала! - словно уж этот аргумент должен возыметь надо мной действие, топает ножкой, обутой в красный сандалик, и не дождавшись ответа, машет на меня рукой. - Ну вот! Мне Люда знаешь как завидует, что ты у меня лётчик? А мне даже ей не похвастаться, что я с тобой на самолёте летала!
Губы дует. Вроде пять лет, а выходит вполне по-взрослому. И жираф её больше не интересует, и мармозетки, скачущие по вольеру, больше не вызывают восторга. Похоже, у женщин это природой заложено - хныкать по любому поводу. И времени они зря не теряют - практиковаться в этом нехитром деле они начинают как можно раньше. Ещё в детстве.
- Сонь, я ж не лётчик, - виновато пожимаю плечами и передаю девочке воздушный шар, что таскаю за нами последние минут двадцать. А она от удивления выпускает его из рук.
- Как? Но мама же говорила...
- Напутала мама. Я фотограф, - чего и дальше обманывать? А если и продолжать, то пусть хотя бы враньё не будет таким масштабным:
- Я в кругосветное путешествие как пассажир летал. Природу снимал, животных... Так что пилот из меня никакой.
Как и отец. Потому что пусть девочка и перестаёт обижаться, но взгляд у неё немного потухший. Похоже, ей сама мысль нравилась, что папа у неё не абы кто, а великий путешественник. Вон, как вгрызлась зубами в свою нижнюю губу, чего доброго, отгрызёт. Голову задирает, испытывая очередную порцию разочарования, ведь оранжевый шарик уже воспарил ввысь, и во второй раз притаптывает подошвой ни в чём неповинную землю.
Не давая ей опомниться, подхватываю её на руки и ловко сажаю себе на плечи. Детям такое нравится, знаю. Я же тоже когда-то ребёнком был. Единственным в семье, которой не суждено было просуществовать и десяти лет. Сначала старик мой, потом и мама... Может, права Вася и это чертово родимое пятно, правда, досталось Соне от меня? Как и моя тотальная невезучесть - терять родных, а вместе с ними и нормальное детство?
- Но могу тебя научить фотографировать. Хочешь? - и если так, то я просто обязан хотя бы немного сгладить неприятный осадок.
- Хочу, - малышка довольно ударяет в ладоши и, слегка покачнувшись, тут же намертво впивается пальчиками в моё лицо. Одной рукой хватается за подбородок, другой припечатывает слегка взмокший от жары лоб. Хорошо хоть ненадолго...
- Фу! - тянет, наверняка скорчив смешную рожицу, и протирает ручку о свой костюмчик. - А что я буду фотографировать?
- Да что угодно.
- И кукол можно? - наклоняется, теперь устраивая ладошки на моих щеках, и стоит мне кивнуть, хмурит брови. - Нет, лучше тебя. И маму, когда она приедет. О, а можно я вас вместе сфоткаю?
И кто меня за язык тянул? Выдавливаю из себя улыбку, а сам даже представить не могу, каким будет этот кадр - совершенно незнакомая мне сестра бывшей жены и я, растерянно поглядывающий в объектив.
- Ура! Ещё Ваську сфоткаю и Макса. И тётю Васю тоже! Пап, а на что фотографировать буду? Ты мне свой фотоаппарат подаришь?
- Куплю, - обещаю, добравшись до клетки со львом и следующие пару минут, что она рассматривает лениво прогуливающееся по клетке животное, прикидываю, как мы выглядим со стороны. Наверняка мило: отец и его любимая дочь. Людям же невдомёк, что внутри у меня целая гамма чувств, среди которых в это самое мгновенье я без труда распознаю восторг. Тихий, еле различимый, но согревающий душу: разве мне не этого не хватало для счастья? Впрочем, оно и сейчас неполное, ведь жены рядом нет. И не будет уже, я помню, как она вчера на меня смотрела...
- Пап, а к медведям пойдём? - разносится у самого уха и видения вчерашнего вечера тут же рассеиваются.
Качаю головой, спуская ребёнку на землю, и, бросив взгляд на часы, решаю, что для первого раза я справился довольного неплохо. Одежда у неё чистая, глаза светятся, нежно-розовые атласные бантики прочно сидят на макушке. Пора бы и тётю её забрать. Я вроде как собирался подыскивать им жильё.
По дороге к машине заглядываю в разрекламированную сеть электроники, и чтобы Соня перестала хныкать покупаю ей простенький цифровик. Так и едем, под нескончаемые щелчки затвора.