Глава 53. Обними меня крепче

Тебя я простила, и слезы высохли, оставив след судьбе Всё то, что остыло, уносит выдохом, и я иду к тебе Пусть люди меня называют безумной Я знаю, что счастье — любить безрассудно

Ани Лорак, "Обними меня крепче"

Проходят дни. Не те, что пролетают в суете эфиров, а странные, растянутые дни вынужденного затишья. Мы всё ещё в Катманду. Новая власть медленно восстанавливает порядок, а врач пока не рекомендует лететь. Сначала это вызывало во мне панику — ощущение ловушки. Теперь я смотрю на это иначе.

Родители звонят каждый день. Мама, в конце концов, не выдерживает:

— Мы отправляем к тебе Айнаш. Мы присмотрим за детьми, а она пусть поможет тебе, побудет рядом.

Я даже тихо рассмеялась в трубку, представляя, как сестра будет делить территорию с Миллером. Они скорее поубивают друг друга.

— Мам, всё нормально. Мне уже намного лучше. Голова не болит. И… я не одна.

На том конце провода повисло тяжёлое молчание. Она всё ещё переживает, что я здесь, да ещё и с ним, но хотя бы признаёт его вклад в мои поиски и спасение.

— Артур рядом, — добавила я тише, уже почти виновато.

— А-а, — протянула мама.

Эта растянутая «а» может означать что угодно: «Ну конечно», «Опять он», «Я так и знала» или «Господи, дочка, ну когда же ты образумишься?».

— Ну хорошо. Вернёшься — поговорим.

А вот это уже серьёзно, потому что «поговорим» на мамином языке означает долгую, обстоятельную, эмоциональную лекцию с разбором всех моих жизненных ошибок — начиная с того момента, когда я вообще надумала поехать в Непал, и заканчивая моим походом в местный магазин, откуда меня увезли в больницу. Я получу по самое не хочу. Но это будет потом.

А ещё эти дни получились странными и вместе с тем на удивление наполненными. Поначалу я всё ещё пыталась отгораживаться от него, даже несмотря на то, что мы целовались. Только целовались — и всё.

Но сейчас я уже понимаю, что мне некуда бежать от него, ведь здесь, на чужбине, он — мой единственный близкий человек, моя связь с реальностью и защита от хаоса за окном. Сопротивление потихоньку тает, и многое становится по-другому.

Я вижу его за работой. Иногда он говорит по телефону прямо в номере, отойдя к окну. Его тон становится другим — резким, строгим, начальственным. Я слышу, как он руководит удалённо, ставит задачи, ругается. Однажды он дал таких звёздюлей Айдару за какой-то косяк в эфире, что у меня мурашки по коже побежали. Но, закончив разговор, он обернулся ко мне, увидел моё лицо и вдруг… улыбнулся.

— Ничего, он молодец. Справится, — говорит он о моём друге. Да, я уже поняла, что они спелись.

Айдар, кстати, отзвонился мне отдельно, фыркая в трубку:

— Ты дура. Я с тобой две недели не буду разговаривать, когда вернёшься.

— А куда ты денешься? — парировала я, пряча улыбку.

— Никуда, — вздохнул он. — Но ты меня поняла.

Лерка тоже писала кучу сообщений: «ЖИВА???», «КАК ТЫ???», «ОН С ТОБОЙ???». И дальше, уже серьёзнее: «Мар, будь осторожней. Ты же знаешь, что я за тебя. Но с ним… он тебя уже один раз сломал. Не дай ему сделать это снова».

Я читаю её слова и киваю про себя. Знаю. Помню. Но…

Но я смотрю на него украдкой. На то, как он хмурится, читая новости на планшете, и морщина пролегает между бровей. На то, как он зачёсывает пятернёй непослушные волосы, когда думает. На то, как он ходит по комнате из угла в угол, если разговор по телефону особенно напряжённый. И я вижу его совсем другим. Не тем бездушным сухарём из прошлого. А уставшим мужчиной в мятой футболке, который приносит мне сладкий чай и ставит его на тумбочку так, чтобы мне удобно было дотянуться.

Который, если я морщусь, негромко спрашивает: «Голова?» И который, заснув днём на моей кровати, иногда непроизвольно тянет меня ближе, как будто даже во сне проверяет, на месте ли я.

Мы разговариваем много и обо всём. О прошлом — но уже без взаимных упрёков, скорее с попыткой понять. О настоящем — о работе, об общих знакомых, о том, как изменилось телевидение за эти годы и что ждёт его дальше. О политике и событиях в мире. Говорим часами, лёжа в его или моём номере или сидя вечером на балконе.

Временами я ловлю дежа-вю, но потом, встряхнув головой, понимаю, что мы уже не в прошлом.

В этот вечер он сидит за круглым столиком на балконе и печатает на ноутбуке, я прохожу мимо него, обхватываю пальцами перила и смотрю вдаль, на зарево над городом. Я сама начинаю разговор о том, почему меня так триггернуло несколько дней назад.

— Это напомнило мне Кантар, — говорю я тихо. — Мы уже вышли на работу после праздников, и началось… Айдар тогда был выпускающим. Редакция была совсем другой, и мы все, журналисты, работали в поле, как одержимые, и не думали об опасности. Просто делали свою работу.

Он закрывает крышку ноутбука, поднимается и подходит ко мне. Я больше не чувствую себя уязвимой от того, что он нависает надо мной. Мне больше не хочется от него сбежать.

— Когда ты видишь протест и его подавление в других странах, ты не до конца осознаёшь, что это на самом деле. Когда это происходит в твоём родном городе, меняется всё. Запах пороха, гари, жжёной резины — я, кажется, всегда буду это помнить.

— Я смотрел эфиры тогда, — отвечает он после паузы. — В основном на «24», но два раза попал на тебя. И не мог поверить, что это происходит на улицах, где я вырос. Что это — у нас.

— Да, — выдохнула я. — Это было страшно. Но тогда была… сплочённость какая-то. Все друг за друга. А здесь я была одна. И всё было настолько чужое и безумное…

— Я гордился тобой, когда увидел твои видео отсюда, — признаётся вдруг и кладёт ладонь на щёку.

— Правда?

— Да, — кивает. — Ты выросла, Мара. Без меня, без моего давления, без моей критики. Я всё-таки был слишком строг к тебе тогда.

— Я плакала в туалете, когда ты отправлял меня в третий раз переписывать текст.

— Я знаю, — уголок его губы дёргается.

— Ты знал и всё равно меня изводил? — хмурюсь, но не с претензией.

— Что я мог поделать? У тебя, в отличие от других практикантов, был потенциал. Ты умела работать со словом. Просто нужно было направить тебя в правильное русло.

Мои пальцы сжимаются на его запястье.

— Ты садист. Но… спасибо. Я признаю твою заслугу как учителя.

— Пусть я и облажался как муж?

Молчу, прикусываю нижнюю губу и сильно зажимаю её зубами. Вот он — тот разговор, который мы откладывали.

— А я облажалась как жена, — выдерживаю паузу. — Ты правда больше не любил меня?

Артур всё-таки отводит взгляд и смотрит туда же, куда я смотрела несколько минут назад. Только теперь закат догорает.

— Я, — вздыхает тяжело и снова смотрит на меня. — Я действительно так думал. То, что было у нас тогда, было очень ярким, быстротечным, болезненным. Я думал, что порознь лучше, чем вместе. И ещё много чего думал, только к чему теперь этот психоанализ?

— И что ты думаешь сейчас?

Он склоняется надо мной, кладёт руку на талию и ведёт ею медленно вверх, цепляя край майки.

— Я думаю, что жизнь меня хорошенько встряхнула и сама расставила приоритеты.

— Редкая миллеровская черта — говорить загадками, — заглядываю в его глаза, чувствуя, как его прикосновение проникает под кожу, отзывается мягким свечением и теплом внутри. — Мы люди простые, к чему эти сложности?

— Ладно. Хочешь правду?

— Хочу, — произношу решительно.

— И я хочу, — оказавшись совсем близко к моим губам, он выдыхает последнюю фразу и целует, притягивая к себе.

Поднявшийся прохладный сентябрьский ветер играет в волосах и пробирает до мурашек. И я прижимаюсь к нему, обнимаю за шею в попытке согреться в его объятиях.

Девочки, дорогие! Завтра выходной. А еще я хотела сказать, что сегодня действую классные скиды на все мои романы 2025 года. Так что если вы еще что-то не читали, то самое время!)))