Глава 39. Преступление и наказание

Оставшись со своим, (она искренне надеялась, что всё ещё своим), мужчиной наедине, Пеппи на секунду даже пожалела, что Домьен ушел. Как он её за спину задвинул! Но тут же одёрнула себя. Этот придурок чуть реально силовиков на Вагнера не натравил, а потом лично “ликвидировать” попытался. Сначала включаются инструкции, потом мозги.

Только сейчас она начала осознавать, какой опасности подвергала контрабандиста. Он же в розыске! Он только ей открылся, а она… Дура хвастливая…

Илдор взяла себя в руки и шагнула к мужчине. Он прав — нужно уметь принимать последствия своих действий.

— Хурт… Прости, я не хотела…

Он посмотрел на неё так, что Пенелопа поняла — в этот раз она поступила действительно неправильно.

Он сжал кулаки, и девушка обхватила сама себя руками и зажмурилась.

Но убийца не ударил, а, отойдя к окну, упёрся так и не разжатыми кулаками в подоконник.

Через пару минут он почувствовал робкое прикосновение к своему локтю.

— Хурт… Я и вправду не хотела… Ты меня сильно накажешь?

— Нет. Ты, хоть и пытаешься передо мной строить из себя сильную и взрослую, на самом деле СЛИШКОМ маленькая и ранимая. Даже первое наказание было слишком для тебя жёстким.

Мужчина смотрел сквозь модифицированное стекло и понимал, что действительно сожалеет. Он привычно уже слегка удивлялся, вспоминая, словно смакуя на вкус давно позабытое ощущение жалости. Хотя нет, скорее не жалости, а именно настоящего, глубокого сожаления — ему не было жаль Пеппи, он именно сожалел о своём поступке. Она ведь просто побоялась сказать ему заранее, опасаясь, что он откажет. Именно заставив её себя бояться, он сам толкнул девочку на глупости.

Хурт расслабил кулаки. Надо же, он ОЩУЩАЛ разницу между жалостью и сожалением, а не просто понимал её.

Надо же. После Элли, променявшей его на сенатора Дэйлиса, и операции он ощущал что-то подобное только с Катариной, но совсем не так. Намного легче, те ощущения были легко различимы именно на фоне её отстранённости, так сказать, на контрасте. Там он решил не просто не причинять вреда, но и делать для Кэт всё, что в его власти потому, что ясно понял — она Дар Божий, посланный ему за верное служение. А с Божьими дарами нужно обращаться бережно.

Здесь же, с Пеппи, всё было совсем иначе. Он вспомнил, как в первый раз наказал её, и снова сам себе удивился. А ведь он тогда был ЗОЛ, действительно зол на неё за тот плевок, и ведь не прибил же на месте! Видимо, уже тогда он почувствовал, что она тоже — Дар Божий, только не сразу это понял.

Хурт резко развернулся, и подошедшая к нему девушка отпрянула, но не назад, от него, а в сторону, вжавшись в стенку у окна между шкафом и самим Хуртом.

— Что, девочка, опять отрезаешь себе пути к отступлению? Не стоит, я же уже сказал, что ничего тебе не сделаю.

Голос его звучал холодно, впрочем, как всегда, но накрутившая себя Пенелопа услышала в нём отражение своих страхов.

— Хурт, ну пожалуйста, — голос сорвался на умоляющий, а на щеках появились две влажные дорожки. — Я сильная, я потерплю, я честно-честно взрослая! И сделаю всё, что ты скажешь, только не уходи! Не бросай меня, Хурт, не бросай меня опять одну!

Контрабандист и убийца достал платок, протянул руку и мягко вытер слёзы на её щеках, а потом, приставив платок к её носу, сказал.

— Сморкайся.

Пеппи округлила глаза.

— Ты же сказала, что сделаешь всё, что я скажу. Сморкайся.

Пенелопа со всей силы дунула в ткань, Хурт вытер ей нос и, свернув платок, положил в карман.

Вновь возникшим удивлением, смешанным с каким-то новым, тёплым чувством он насладится позже, распробовав все его оттенки. Она, больше него самого — убийцу, боится, что он уйдёт.

Спасибо, Всевышний, это очень… приятный подарок.

Пеппи не понимала. Она совершенно не понимала этого странного страшного человека. Такого нужного и близкого. А больше всего она не понимала себя.

Он обходился с ней грубо — но с другими был просто жесток, ей же всеми силами старался не причинять боль и постоянно об этом напоминал. Он пугал её до чёртиков, но при этом защищал от всего мира. Он говорил прямо, что использует её, но при этом решал её проблемы.

Он в розыске. Он убийца. Он сделал её соучастницей.

Он сказал, что они поженятся. И после этого поговорят о детях.

Она чувствовала себя загнанным в угол мышонком, понимая, что теперь он её просто так не отпустит, и при этом едва не умирала от страха, решив, что он её бросит.

Хурт Вагнер. Человек в рабском ошейнике, которому она готова беспрекословно подчиняться. Что он с ней сделал?

Пеппи сказала ему правду — она действительно готова на всё, только бы он не бросил её одну. А он просто вытер ей нос, хмыкнул и развернулся к двери.

— Нет! — выкрикнула девушка, кинувшись в ту же сторону, обогнала его, едва не сбив с ног, захлопнула дверь и дважды повернула в ней старомодный железный ключ — символ аристократизма и приверженности традициям. Такие были здесь в каждой двери — просто потому, что ее покойный отец любил антиквариат.

Хурт легонько приподнял брови. Это означало удивление.

— Ты меня заперла? — уточнил он.

— Нет конечно, — почти прошептала Пенелопа. — Я же не активировала магнитные замки. А этот тебе — на один удар.

— Тогда что это за цирк?

— Это символ. Ну, как этот ключ. Я не хочу, чтобы ты уходил.

— Прикажешь жить в кабинете?

— Хурт, пожалуйста. Ты же всё понимаешь. Я не могу так. Скажи, что простил меня. Или накажи. Но только не уходи так, пожалуйста. — Пеппи подошла к нему и, глядя в глаза — причём неожиданно сразу в оба — медленно опустилась на колени. Её руки потянулись к поясу его брюк.

Мужчина перехватил их.

— Тянешься к бластеру? Это опасная игрушка, девочка, можно пораниться.

— Что? Нет! Я…

— Пеппи, я пошутил. Вставай давай.

— Но почему? Мужчинам ведь это нравится. Тебе тоже ведь понравилось? Там, на балконе. Я буду стараться, тебе снова понравится…

— Вставай, я сказал, ну! — Хурт потянул её за руки, поднимая. — Что за склонность к драматизму? Я же сказал, что не буду тебя наказывать. Это всё равно бессмысленно, ты делаешь глупость за глупостью, совершенно не отдавая себе в этом отчёт. Чтоб усвоенный урок работал, нужно о нём помнить, а у тебя от страха память становится как у глубоководной рыбки.

— Это очень плохо, да? — дрожащим голосом спросила перепуганная “рыбка”.

— Да, девочка. Ну а сейчас чего ты боишься?

Он знал. Но хотел услышать ещё раз. Отчего-то ему было приятно это слышать.

— Что ты уйдёшь. И… я хоть всё ещё не такая красивая, как Гвен, но стараюсь… Просто скажи, что делать, чтоб тебе понравилось…

— Всевышний, если бы мне нужен был просто секс, я бы пошел в бордель. Так что прекрати зацикливаться. Никуда я не уйду. И не уйду я потому, что ты — моя, независимо от того, насколько ты хорошая любовница. О-о, — простонал он, увидев, как вытянулась её заплаканная мордашка, — да хорошая ты любовница! Я просто пытаюсь донести до тебя, что это не самое важное…

Он осёкся, понимая, что делает только хуже. Пеппи всхлипнула.

— А-а, ладно, — сдался Хурт, прижимая её к себе. — Иди сюда. Будешь доказывать самой себе, насколько ты классная любовница.

Он накрыл её губы своими в настоящем, чувственном поцелуе. Но в то же время — неожиданно мягком. Истерика вроде прошла, но он планировал полностью её успокоить.

Идея подчинить себе эту девочку, попросту запугав, на глазах претерпевала изменения. И дело было не только, и не столько в том, что с перепугу она косячила в разы больше, сколько в том, что он уже всё больше видел в ней партнёра. А контролировать партнёра только страхом — опасно, ведь рано или поздно найдётся то, что испугает сильнее. Или тот.

Нет, разумно опасаться своего мужчину ей всё-таки стоит, но вот глубинный страх нужно заменить на доверие. И как можно деликатнее. Он воспитает в своей девочке не только покорность и уважение, но и преданность. Хурт был уверен, что на почве её влюбленности эти семена дадут шикарные всходы.

Эта мысль даже заставила Вагнера на пару секунд отстраниться от сладких губок Пеппи, чтоб внимательнее вглядеться в её затуманенные желанием глаза. Да она же действительно влюблена в него по уши! Хотя, похоже, сама этого пока не осознала.

Потому и шугается, а загнанная в угол — шерсть на шкирке дыбом ставит. Но она — маленький затравленный опекуном зверёк, ей простительно.

Ничего, он быстро её приручит, и даже одомашнивать не будет. Дикий преданный зверь гораздо интереснее, да и ценнее домашнего питомца. Пусть его девочка остаётся дикой рысью — главное, чтобы только с ним она мурлыкала.

Хурт улыбнулся этому сравнению с земной хищницей, навеянному, видимо, её серёжками-кисточками. Вот как есть — рысенок. Но она вырастет.

Вагнер взял лицо Пеппи обеими руками. Провёл подушечками больших пальцев от уголков глаз к вискам. Девушка вжалась в него сильнее, обхватывая руками за талию и запрокидывая голову. Он ладонями отрегулировал нужный ему угол и медленно, чувственно провёл языком по её губам. Потом, поднявшись по щеке вверх, пощекотал язык нижними ресничками. Смешная девочка. Уродуя внешность, чтоб скрыть опасную для себя красоту, она выстригла ресницы на верхнем веке, а нижние забыла. А ведь именно они натолкнули его на выводы о её маскараде.

Он снова сместился, слизнув маленькую капельку пота с её виска. Пеппи на вкус была сладкой с привкусом лимона. Кислинки. Вкусно.

После операции Хурт какое-то время всё же скучал по сильным эмоциям. Пока не понял, что органы чувств работают по-прежнему. Прикосновения — разница температур и структуры поверхностей — давали разнообразные тактильные ощущения. Плюс — звук, свет, цвет, запах. Но особенно ярко его мозг реагировал на вкус.

И Вагнер стал гурманом. Вкус приобрёл особое значение. Контрабандист открыл для себя целую гамму вкусовых оттенков. Неприхотливый в еде, он при этом мог целый день смаковать какую-нибудь экзотическую сладость, откусывая по маленькому кусочку, посасывая, слизывая вытекший наполнитель.

Прямо как сейчас. Интересно, его девочка везде такая сладкая? С кислинкой.

Он оторвал от себя вжимающуюся в его торс Пенелопу, ловко расстегнув и стащив её блузку, а следом и “утеплённый” лифчик.

Руки девушке связывать в этот раз Хурт не стал. Но она и сама, всё ещё чувствуя себя виноватой, вела себя сдержанно. Ну, как для Пеппи. Не пытаясь его раздеть или как-то направить, она просто, проникнув под серый рабский балахон, гладила ладонями его бока, легонько скользя тонкими пальчиками по шрамам. Словно маленькие взбесившиеся блохи покусывали его в местах этих прикосновений. Не больно, нет. Одуряюще.

Он действительно дурел с этой девчонкой. Такого даже в подростковом возрасте не было. Даже с Элли.

Мысль об Элеоноре немного отрезвила. Хурт аккуратно приподнял Пеппи под ягодицы, второй рукой поддерживая её спину. Отнес девушку в глубь комнаты и усадил на краешек добротного стола из настоящего дерева тёмных пород. Неожиданно убранного. Хурт пришел в себя достаточно, чтобы это отметить.

— Подожди, — оторвался он от пугающе желанного тела. — Ты и правда хорошая любовница. Настолько, что я никого не хотел так, как тебя. Да я просто никогда так сильно не хотел секса, как с тобой.

Пеппи ошалело смотрела на контрабандиста. Она в принципе не могла предположить, что он может сказать такое. Тем более — ей. И более тем более — после всех её косяков.

— Но, девочка, чтобы я знал, что ты — моя, ты должна уметь не только отдавать и подчиняться, но и принимать. Разрешать мне угадывать то, чего хочешь сама. Или просто говорить.

— Тебя, — вырвалось у не совсем ясно соображающей девушки.

— И это радует, — хмыкнул Хурт. — Я даже тебе верю. Сейчас — просто расслабься и дай мне угадать твои желания. Мне хорошо с тобой, но важно, чтобы и тебе было хорошо со мной. Ты понимаешь?

— Понимаю, — полувсхлипнула Пеппи, даже не пытаясь сфокусировать взгляд. — Мне очень с тобой хорошо, Хурт, сама в шоке.

Вагнер не сдержал смешок.

— Моя открытая девочка, — прошептал он, щекоча ей кожу возле соска своим дыханием. — Будь такой со мной всегда. Открытой, честной и только моей, — он дышал ей уже куда-то в пупок, и машущее ручкой её сознание едва улавливало смысл его слов. — Всё остальное я тебе прощу. Просто будь моей.

И контрабандист… мягко опустился на колени перед сидящей на самом краешке стола девушкой, легонько развел ее бедра и, непостижимым образом втиснувшись между ними, приник лицом к её животу. В этот момент он не лгал ни ей, ни себе. Он действительно был готов прощать ей капризы, терпеть или мягко прекращать истерики… Да многое прощать и терпеть, кроме измены. В оплату же — знать, что она — его, и ощущать её вкус. Кисло-сладкий.

Она действительно была такой везде. Его сладкая девочка. С кислинкой.

Пеппи дёрнулась, и, едва не свалившись, оперлась отведенными руками о столешницу, закидывая ноги Хурту на плечи.

— Только не сжимай, — буркнул любовник, играя языком с её складочками, — а то задохнусь же.

— А ты… ещё… и… дышишь?! — прерывисто между стонами пролепетала девушка. — Везёт тебе…

И краем уплывающего сознания зафиксировала его смех, даже не подозревая, что первая за десятки лет слышит именно искренний смех контрабандиста-одиночки.