Часть 3. Кто не любит родственников?

— Юся, — моя сестренка скромно потупилась и ковырнула носочком пол. — Знакомься, это папа… он с нами жить будет.

Я открыла рот.

И закрыла.

И… открыла, желая высказать все, что думаю, по поводу внезапнообретенных папаш сомнительного виду, но наткнулась на умоляющий взгляд сестрицы и вздохнула.

Папа, стало быть…

Нет, ее папеньку я помнила распрекрасно. В детской памяти моей почему-то отложилась не внешность, но весьма характерный запах каленого железа, а еще колючесть бороды и громкий голос, от которого хотелось спрятаться под кровать.

— Юсенька! — воскликнул гном преувеличенно бодро. — Выросла-то как, выросла…

— Ага, — я огляделась.

А день-то хороший.

Солнышко вот выглянуло, даром, что осень на дворе, а оно припекает по-летнему, и малина наша, словно чуя, что деньков этаких осталось немного, поспешила раскинуть колючие плети, растопырилась, подставляя солнцу глянцевую темную листву.

Поблескивала черепица на обновленной крыше.

Из трубы сочился дымок.

Пахло мясною похлебкой и самую малость — тем вот каленым железом, которым гном пропитался от макушки до пяток. Что сказать… гном как гном.

Обыкновенный.

Широкоплеч, коренаст и бородат. Борода рыжая, с нитями седины. Глаза серые. Кожа темная, это только считается, что они на поверхность выглядывают редко, да и под землею уровень излучения высок, вот и загорают… ага, почти дочерна.

Морщины опять же.

Одет неплохо. Скромно, но практично. И кожаные штаны я оценила, и жилетку со многими карманами…

— А я тебе вот принес, — он вытащил из кармана пару мятных карамелек, и я сглотнула. Точно. Он приносил их и клал возле кровати, а после отступал.

…и еще он мне кроватку сделал, для куклы.

И саму куклу купил, красивую, с белым фарфоровым личиком и платьем бархатным. Я ее несколько дней из рук не выпускала… куда она подевалась потом?

— Спасибо, — карамельки я взяла. — Гм… а… вы к нам надолго?

Нет, воспоминания — дело хорошее, но дом наш не то, чтобы велик, да и в принципе не готовая к полному воссоединению семьи.

— Так это… — гном поскреб бороду и, оглянувшись на сестрицу, промолвил: — До свадьбы только…

И вот тут я окончательно потеряла дар речи.

Свадьба.

Свадьба — это, конечно, хорошо и даже замечательно, но где-нибудь в отдаленной перспективе, а не чтобы вот так и сразу. Когда вот так и сразу, то это уже не свадьба, но полнейшее безобразие.

Сестрица же, испустив тяжкий вздох, сказала:

— Ты только не ругайся. Я все объясню.

А я засунула карамельку за щеку. С карамелькой за щекою ругаться как-то не получалось.

…дело было в любви.

И еще в Гретином волшебном эликсире, который местные оценили сполна, да и не только местные. Небольшая реклама, и вот уже желающих приобрести чудо-зелье столько, что очередь приходится расписывать на месяцы вперед.

Нет, это хорошо…

…удачно.

И можно, конечно, нанять кого-нибудь, тем паче Грете намекали, но в кои-то веки она намеки предпочла не услышать, здраво рассудив, что открыть рецепт проще, чем закрыть его. Какое отношение это имеет к любви? Самое что ни на есть прямое. Эликсир Грета продавала через лавку многоуважаемого Торвуса, гнома в городе известного.

Сам-то он в силу возраста от дел почти отошел, передав оные с лавкой вместе сыну.

А уже сын…

…сын был хорош.

Деловит.

Практичен.

И доход от лавки сумел повысить едва ли не вдвое. Это до эликсира… а уж с ним…

— Понимаешь, мы патент оформим… я документы уже подала, — Грета нервно теребила розовые бусики, обмотанные вокруг запястья. — Передам права на пользование Эрику, а у него троюродный брат в столице… представляешь, какие перспективы открываются?

— Ага, — мятные карамельки были хороши.

Сладенькие.

Нервоуспокаивающие.

— И я подумала, что лучше жениха не найти. Только… он единственный сын, наследник… а я кто?

— Кто? — я была в том благостном состоянии, когда могла лишь слушать и задавать вопросы.

— Никто… сиротинушка… — Грета всхлипнула.

— Горькая, — подсказала я.

— Почему?

— Так жалостливей…

Она вздохнула.

Нет, любовь была взаимной, а подкрепленная радужными перспективами обоюдной выгоды — все-таки проснулась в сестрице гномья кровь — и вовсе, можно сказать, неземной. Эрик дарил браслеты… и этот, с бусинками, тоже. В трактир водил. И матушке представил.

Вот тут-то и случилась… неприятность.

Матушка у Эрика была из рода старого, почтенного, а потому Грете не обрадовалась.

— Она… назвала меня полукровкой…

— Ты и есть полукровка, — я погладила широкий лист малины. — Даже четвертькровка… хотя так не говорят.

— Безродной… и вообще…

…именно тогда в Гретину светлую голову пришла чудеснейшая мысль отыскать папочку. А что, имя она знала, остальное же оказалось не так сложно.

— Понимаешь… она нас ждет… в гости… и если… если ей не понравится, то она не разрешит Эрику сделать мне предложение…

Я вздохнула.

Интересно, сказать Грете, что, даже будь она дочерью Подгорного короля, вряд ли бы понравилась будущей свекрови. Уж не знаю, почему, но чувствовала я это ясно. А еще чувствовала, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Но Грета уставилась на меня и, шмыгнув носом, добавила:

— Тебе хорошо… у тебя целый эльф имеется.

Эльф имелся.

И вполне даже целый, хотя местами и погрызенный. Он по-прежнему появлялся ближе к ночи, устраиваясь в беседке, и мы пили чай.

Пили и молчали.

Порой говорили, но о вещах каких-то посторонних, к высоким материям отношения не имеющим. Он приносил эклеры и сахарные трубочки, а я заваривала собственные сборы.

Нам было хорошо.

Мне во всяком случае. А Эль… как-то притащил большой справочник нежити. И еще подробную карту провинции, которую я повесила на стене в спальне. Были булавки с разноцветными камнями. И споры шепотом о том, стоит ли нападение свирдлов на рыбацкую деревушку считать особым происшествием…

…я знаю, он обращался в гильдию с запросами, но…

С гильдией у меня сложные отношения.

И у эльфов тоже.

Как бы то ни было, но прошедшие месяцы выдались на редкость спокойными, и это должно было насторожить.

— Ты же пойдешь? — робко поинтересовалась Грета.

А я вздохнула.

Пойду.

Куда ж я денусь. Вот интересно, должна ли я знакомить Гретиного папеньку со своим женихом, с учетом, что папенька, как по мне, личность пресомнительного достоинства, а жених и вовсе подставной?

Эль явился после заката, и малина зашелестела, приветствуя кормильца. Побеги стлались, листья сворачивались, выпрашивая сушеное мясо, которое Эль носил в кулечке.

— А что с ней зимою будет? — поинтересовался он, пытаясь отцепить особо наглый побег от рукава куртки.

— Понятия не имею. Уснет.

Зимой весь наш двор засыпало снегом. Порой он добирался до окон и выше их, и тогда в доме становилось не только холодно и сыро, но еще и темно.

На меня воззарились с немым упреком.

— Да она живучая, — попыталась оправдаться я, а Эль вздохнул и произнес:

— Если ты не возражаешь, я укрою ее. Иногда случаются морозы, а розоцветные к ним весьма чувствительны…

И малина поспешно закачалась, всем видом своим притворяясь чувствительною и вообще показывая крайнюю трепетность натуры. Я же пожала плечами: если ему хочется, то пускай укрывает.

Эль же протянул мне коробочку и спросил:

— Что случилось?

— Ничего. Нет, действительно ничего такого… Грета вот замуж собралась, — я поставила коробочку на лавку и посмотрела на дом. На кухне хозяйничала сестрица, и не то, чтобы мне было неприятно, просто…

…просто, глядя на тех двоих, которые вдруг и сразу нашли общий язык, будто не было ни побега, ни предательства, ни пропущенных лет, я чувствовала себя лишней.

— Отца нашла… он сейчас там.

— А ты здесь?

А я здесь.

Очевидная глупость, только ничего с собой не могу поделать. Чувствую, начни он играть в доброго папочку, нервы сдадут… и да, я не знаю, что там у них произошло с мамой. У нее и вправду характер тяжелый был, но… это не повод бросать Грету.

И меня тоже.

Я ведь к нему успела привыкнуть за пару-то лет… и та кроватка, кукла… и еще украшения из проволоки с камушками… первые мои украшения, которые до сих пор лежат в старой шкатулке, им же сделанной. И кукла, подозреваю, где-то там же. Только искать ее не буду.

Не хочу.

— Прогуляемся? — Эль предложил руку, а я приняла ее.

Хороший у меня жених.

Был бы человеком еще…

Мы шли.

Просто шли.

Улочка и еще одна… тишина, которую изредка нарушают чьи-то голоса. Шорох, шепот… тени из-под ног… шмырников развелось, куда только Гильдия смотрит? Это ведь только кажется, что шмырники безобидны, мелкая беспомощная нечисть, только и способная, что ворон на помойках гонять. Да и то стаей. Но вот стаи их имеют обыкновение разрастаться самым поганым образом, а уж когда их больше сотни… нет, с сильным связываться не рискнут, но вот из пьяного жизненные силы вытянут, ребенка заплутают…

…надо будет написать доклад.

Правда, крепко подозреваю, что отправится он прямехонько в мусорное ведро.

— Если ты не хочешь возвращаться, я могу предложить тебе свой дом, — Эль щелкнул пальцами, и темная фигура, бросившаяся было наперерез нам, поспешно отступила в тени.

Что-то совсем неладное в городе творится.

Настолько неладное, что мысли мои окончательно прояснились. Я огляделась. Мы были… где-то были, да… явно не в бедном квартале, вон, заборы высокие, дома за ними видятся массивные, приличного свойства. А главное, на охранные заклинания местный люд не скупился. В этаком месте должно быть безопасно, что днем, что ночью, а тут… шмыгает всякое.

Я принюхалась.

Запах характернейший, вроде бы и медом тянет, и в то же время дерьмецом пованивает. Значит, где-то поблизости свяжье гнездо, причем, если осень уже, то зрелое вполне. Неделька-другая и лопнет оно перезревшим шаром, выпуская толстых медлительных маток. Те, конечно, изрядная добыча для прочей нечисти, но десяток-другой уцелеет, чтобы уйти под землю и там перезимовать. А по весне, выбравшись, забившись в какую-нибудь щель, выстроить гнездо новое.

Свяги в городе…

…они больше по деревням. Селятся под крышами овинов и сараев, коровью чуму провоцируя, ульи опять же любят, пожирая пчел, которые до последнего, будто одурманенные, таскают незваным гостям нектар. Пчеловоды свягов крепко не жалуют, только…

Что им в городе делать?

И как…

— Чуешь? — спросила я, дернув эльфа за рукав. И тот принюхался.

Нахмурился.

И произнес:

— Это ненормально.

Ага, совершенно ненормально… а еще ненормально, что мы вместе крутанулись, пытаясь уловить направление. И ведь получилось же, чтоб их…

…дом — не дом, так, хижина, не известно, каким образом уцелевшая. Стоит, покосилась, грязна и мрачновата с виду. Крыша из гнилой соломы зияет прорехами. Окна заколочены. А во дворе, за рухнувшим забором лебеда в человеческий рост поднялась. И из нее, сизой, дерьмецом несет отчетливо. Заодно уж слышится характерное такое гудение.

— Не успеем за помощью, — Эль снял куртку и набросил мне на плечи. — Надень, как полетят…

…свяжьи матки, конечно, малы, но жалят больно, а уж яд их, пусть и не смертелен в малых количествах, но и вывести его не каждый целитель сподобится.

— А ты?

— Я как-нибудь… — он повесил мне на шею амулет. — Огонь?

Я кивнула.

Единственный способ. Подойти нам не дадут. Гнездо лежало черным огромным шаром, набухшим, готовым разорваться от переполнявшего его роя. Поднялись в воздух охотники, их темные тела тускло поблескивали в лунном свете.

Если волной…

Направленной…

Я присела и, дотянувшись до обломка доски, провела линию. Конечно, защитный круг лучше рисовать по правилам, но времени нет. Рой разворачивался. Вот и рабочие показались, они меньше охотников и слабее, но переполненные ядом раздутые их тела делали рабочих похожими на маток.

Их задача — отвлекать хищников.

А этих…

…я старалась не слишком пристально всматриваться в тени, уж очень мне не нравилось то, что и без того вижу.

Шар лопнул именно тогда, когда я вычертила последнюю руну.

А Эль направил с ладони волну белого яркого света. Та пролетела, стерев первую линию охотников, испепелив свягов…

…мой огонь послабее будет, но если направленно. Давно хотела попробовать замкнуть стандартный контур кольцом… вот так… диаметр побольше, чтобы гнездо влезло. И гудение… гудения не слушать. Запахло гарью.

Свяги метались, силясь вырваться из контура, но я держала.

Силы у меня не так, чтобы много, но на гнездо хватит… и кто-то горестно завыл, сетуя, что ночной пир не удастся, кто-то заухал… а гудение стихло.

Ненадолго.

— Второе… — Эль смахнул пот со лба. — И… справимся?

…пять.

Их оказалось пять, треклятых гнезд, к счастью, последние три были еще на стадии созревания, а потому уничтожить их оказалось куда как проще. Но к концу я ощущала себя полностью обессиленной.

И не только я.

— Будешь? — Эль протянул флягу.

С водой.

Ледяной и сладкой водой, от которой заломило зубы.

— Спасибо… — я села на землю.

И плевать, что в пыль. И в принципе… плевать.

На все.

Я смотрела на выжженный двор и домишко, который, как ни странно, уцелел… а докладную придется-таки писать. Хуже всего, что за работу, подозреваю, мне не заплатят.

…папенька жарил оладушки.

Сияла чистотой кухня, на которой обустроилась рыженькая женщина, главным достоинством которой был, несомненно, выдающийся бюст.

— Юся! — воскликнула она, подавшись вперед. — Как ты выросла!

— Как-то, — буркнула я. — Сама удивляюсь.

Губы женщины задрожали, в зеленых очах появились слезы.

…а я ведь помню ее, госпожу Франтишек, частенько заглядывавшую в маленький наш домик. Она приносила конфеты в карманах своего клетчатого передника, да и не только их. Карманов было множество, а чудес, в них скрывающихся, и того больше.

Лоскутки разноцветной ткани, из которой госпожа Франтишек кроила платья для моей куклы.

Иглы в пузатой банке-игольнице.

Два золотых наперстка. То есть мне они казались золотыми… и еще пуговицы, крючки, ленты и ленточки… как-то она заплела мне девять кос, и я весь день ходила счастливая. А потом она взяла и украла нашего с Гретой отца.

— Обижаешься, — вздохнула госпожа Франтишек, смахивая со стола несуществующие крошки. Передо мной появилась тарелка с башенкой из пышных оладушек.

Плошка с медом.

И с вареньем.

Высокий кувшин, над которым поднимался парок. И…

— Не знаю, — честно ответила я, сглатывая. Что и говорить, в тавернах готовили неплохо, но несколько однообразно, что ли. А у меня самой руки были не той стороной к телу пришиты, чтобы вот так… оладушки.

— Ты ешь, ешь… тебе сладенького надо, ишь, какая тощая…

Хотелось ответить чего-нибудь этакого, но в животе урчало, да и… Эль остался ждать некромантов вкупе с городской стражей, которой надлежало опечатать дом и начать разбирательство. Он проводил меня до самого забора, хотя я бы и сама прекрасно добралась, но…

…не положено.

Кому и кем не положено, понятия не имею.

Он вообще предлагал отправиться в пресветлый особняк, если мне домой неохота, но вот встречаться с матушкой Эля мне хотелось еще меньше, нежели с Гретиным отцом.

Оладушки я ела.

С медом, с вареньем. И запивала горячим терпким яблочным компотом, в который госпожа Франтишек добавляла травы и можжевеловые ягоды. И как ни странно, жизнь становилась если не лучше, то всяко терпимей.

— Я там тоже прибралась, — сказала она, устраиваясь напротив. Ручкой щеку подперла… а она не так уж и молода. Матушка как-то обозвала ее юной прохвосткой, но… морщинки вот и седина, которая в морковного колера волосах видна явно.

Сколько ей?

Матушке было бы за сорок, доживи она…

— Надеюсь, ты не против?

— Не против.

— Хорошо… и… не обижайся. Мы ненадолго. Вот навестим госпожу Игнеру, и домой…

…домой.

Почему-то стало обидно. Значит, у них дом есть. Наверняка большой, светлый. Полосатые шторки на окнах. Цветы в горшочках.

Оладушки вот.

Не по праздникам, но просто так… и еще пахнет там отнюдь не алхимической лабораторией, в которой по недомыслию умертвие доиздохло.

— Мы в Бессаве живем, — продолжила госпожа Франтишек. — Тут недалеко… если порталом, то в один переход. Мои родители оттуда… правда, уже их нет, но…

— Моих тоже. Матери во всяком случае.

Не стоило этого, наверное, говорить. Разве сложно притвориться, что все хорошо? Я ведь притворяться умею. Пара улыбок… неотложные дела на завтра, а там уже и визит к этой достопочтимой госпоже, которой моя Грета не нравится.

— Мне жаль.

Я не поверила.

А она поняла и вздохнула, сказала тихо:

— Она была удивительной женщиной, но… с очень сложным характером… ты же знаешь.

Знаю. Понимаю.

И нет.

— Все получилось не так… мы не собирались убегать… тайно и вообще… думали, она просто даст развод… у них давно все разладилось, иначе я никогда бы… а она отказалась. Напротив… меня выгнала… кричала, что это я во всем… а что сама дома не появлялась не то, что днями, порой неделями, бросив и хозяйство, и вас на Бжизека…

Упомянутый Бжизек тяжко опустился на стол и добавил:

— Я ее крепко любил. Поначалу… молодой был. Она-то постарше, да все одно… яркая, горячая… что ни слово поперек — то скандал. Думалось, страсть… только этой страстью быстро наелся. А она… она, ты вряд ли помнишь, без крика жить не могла. Напряжение скидывала. Я ей, мол, может, лучше травок каких попить, а она сковородкой.

Он потер голову и поморщился.

— Это я еще стерпел… только… я ж тоже работу бросить не могу. Мастером едва стал, а значит, надобно имя делать, клиентов искать. Не так оно и просто. Вот и Франечку наняли, стало быть, в помощь.

На свою голову.

Я промолчала.

Мне, по-хорошему, не было дела до произошедшего много лет тому.

— Как Франечка появилась, так Марьяна и вовсе забывать стала, что у нее дом имеется. Бывало, объявится, пропахшая гарью, гнилью, помоется, спать заляжет, а проснувшись, исчезнет вновь. И никогда не говорит, куда она и зачем… я-то сперва интересовался. А она огрызалась, мол, не моего ума дело. Кто я? Артефактор со слабеньким даром. Она ж уже тогда известна была… отпускал… ей эти походы нужны были.

Нужны.

Она и потом не переменилась. Уходила. Возвращалась. Отсыпалась и отлеживалась, порой залечивала раны и тогда, вынужденная отдыхать, снисходила до нас с Гретой. И позже, когда мой дар развернулся и окреп, учить меня бралась. Правда, у нее быстро заканчивалось терпение, поскольку сама я не отличалась ни особым умом, ни, говоря по правде, талантом.

— Потом уж до меня доходить стали слухи, что она не только на нежить охотилась… что меня одного ей было мало. Сперва-то не верил, только… один, другой, третий… я не выдержал. Спросил. А она ответила. Как есть правду, что… сила требует.

Слухи?

Не знаю. То ли мне они были не интересны, то ли актуальность утратили, то ли матушка изменила образ жизни, но мужчины в этом доме не появлялись.

— Вот тогда-то я и задумался о разводе. Попросил… а она вспыхнула. Не из любви, детонька, — Бжизек подвинул ко мне блюдо с оладьями. — Ешь, ешь… в вас оно все одно не задерживается.

— Почему?

— Силу тратите. Вон, пустая вернулась…

— Нет, — оладушек я стянула. — Почему не из любви?

— Так, выходит, не было ее никогда, — развел он руками. — Сама сказала, что выбрала меня, потому как другие знали про ее… особенности… вот для постели были охотники, а чтоб законным браком… ее это задевало крепко, уж не знаю, почему.

Я сунула палец в миску с медом.

Я так в детстве делала, пока однажды по пальцу этому не получила, оно, конечно, обидно, да все равно из миски и пальцем мед определенно вкуснее.

— Развода она не даст, сказала, лучше честной вдовой станет, — Бжизек скривился и, задрав рукав, протянул руку. Левую. — И знаешь, я поверил… я не робкого десятку, однако же…

Черное пятно на запястье походило на жирную пиявку, присосавшуюся к венам, да так и издохшую. Она была мертва, несомненно, но…

— Это… она?

Червь? До того я подобное лишь в учебнике видела. Червь не нечисть, но проклятие из запрещенных, довольно простое, требующее от некроманта лишь силы и желания. Силы, к счастью, немалой, что подтверждает: матушка моя необыкновенными талантами отличалась.

Посадила и… собиралась ли снять?

Червь к жертве прикипает, сперва он мал и слаб, но, кормясь жизненной силой, разрастается, становится заметен, тогда-то его можно обезвредить. Но не снять. В любом случае, если бы Бжизек пошел в полицию… в Гильдию…

Он же рукав поправил.

— Я поначалу понять не мог, что происходит. А уж как оно появилось, так и… приятель один, слава богам, помог… только сказал, что целиком снять уже не снимешь.

— Почему…

— Она не со зла, — покачал он головой. — Просто… характер такой… неуемный. Сама творит, после сама жалеет… а жалеть не умеет, вот и больше творит.

Все равно.

Незаконно.

Опасно.

И… и слов не найду.

— Это она когда мы уехали… нашла быстро… тут и искать нечего было, куда нам податься, кроме как к моим родителям, — госпожа Франтишек отвела взгляд. — Я его уговорила уехать тихо… боялась я очень.

Как понимаю, не зря.

— А она появилась однажды… сказала, чтобы я вернулся, а не то хуже будет. Я ответил, что устал от такой жизни.

О детях оба не слишком, полагаю, думали.

— Я хотел забрать вас, — будто подслушав мои мысли, сказал Бжизек. — Только…

— Не позволила?

Он развел руками.

— Сказала, что вы ей самой нужны…

Знать бы для чего.

— А деньги? — спросила я, раз уж завели этот разговор, то следовало выяснить все до конца.

— Деньги? — он удивился. — Я продал лавку… да, оставил только четверть, но мне самому нужны были…

…и поганей всего, что он не врал.

…что я знаю о гномах, кроме как, что отличаются они завидной сквалыжностью, и сложно придумать клиентов хуже. Дотошны. Занудны. И так и норовят обсчитать, ибо чужаку платить полную сумму совесть не позволяет. А чужаки для гномов все, в ком крови их нет.

Или есть, но мало.

Или даже много, но кровь эта давно ушла, разорвав с общиной деловые связи.

В общем, гномов я не слишком жаловала, а потому от субботнего визита не ждала ничего хорошего, впрочем, о предчувствиях своих я предпочитала помалкивать, дабы не испортить Грете настроения.

Она порхала.

Цвела.

И щебетала, как-то легко найдя общий язык не только с отцом, но и с рыжеволосой его подругой. Точнее супругой, ибо развод разводом, а вдовство, оно тоже себе способ избежать брачных обетов.

Я не мешала.

Я…

…утром ушла в город и бродила, пытаясь выбросить из головы лишние мысли, которых оказалось как-то слишком много. А потому, оказавшись в знакомом переулке — при дневном свете выглядел он куда как солидней, почти не удивилась.

Вот и обваленный нами заборчик.

И дом, над которым ныне маячит купол охранного заклинания.

— Юся? — окликнули меня.

Я обернулась.

Надо же, какая встреча… и не сказать, чтобы радующая.

— Привет, — сбегать было не в моих привычках.

— Привет, — отозвался Глен, несколько смутившись. — А ты здесь… по делу или так?

— Так, наверное. Это мы вчера…

— Знаю.

— А ты…

— Решили, что здесь от меня будет больше пользы, чем в лаборатории, — мой бывший погрустнел, любовью к полевым выходам он, в отличие от многих, не отличался. — Здесь гнездо спящих выжлов нашли… если бы только наши нашли…

Он примолк, позволяя додумать самой. Наши, надо полагать, это гильдейцы. Что бы сделали? Да потихоньку зачистили и все дела, даже по документам проводить не стали бы, чтобы не выплыло, не приведите боги. Выжлы — это серьезно.

Это почти чрезвычайное происшествие, а кому они нужны?

Вот именно.

— Твой… эльфов притащил, — пожаловался Глен, облокачиваясь на хилую оградку. — И теперь вот…

…замолчать не выйдет.

И у главы города появятся весьма интересные вопросы, ответов на которые у гильдейцев, полагаю, не будет…

— …поэтому тебе лучше тут не мелькать особо…

Ага, а виновата, как обычно, Юся…

— …потому что эльфы эльфами, а наши крепко злы…

— За дело, — огрызнулась я.

Это ж кем надо быть, чтобы выжлов проворонить? Нет, я все понимаю, город немаленький, людей и нелюдей в нем изрядно, за каждым не уследишь. Тут проклятьице обронят, там кровь прольют, которая возьмет да и переродиться во что недоброе, но выжлы…

Хищные волкоподобные твари, которые, собственно говоря, от волков и происходили, если верить современной науке, правда, случилось это давно и под влиянием сил высших, которые оставили разве что костяк волчий. А так… выжлы сильны, выносливы и до отвращения малоуязвимы.

Еще соображают куда быстрее обыкновенной нечисти.

Помнится, пару десятков лет тому их вовсе пытались внести в список разумных, да как-то оно не заладилось…

— Так ведь… — бывший пожал плечами. — Может, оно и так, но… на себя злиться сложнее.

Я прищурилась: прежде Глен как-то попроще был, что ли.

— Пошел слушок, что ты пакостишь…

— Как?!

То есть, выжлов проглядели они — страшно подумать, что было бы, проснись они, выжлам местная охранка на ползуба да и вообще, — а виновата я? И каким таким образом?

— Не знаю, — он потер щеку и тихо произнес: — Уехать бы тебе куда-нибудь…

— На год другой?

— Насовсем.

И прозвучало это не сказать, чтобы по-доброму. Стоит ли говорить, что домой я вернулась в столь отвратном настроении, что исправить его не смогли ни борщ с крохотными чесночными булочками, ни сливовый пирог…

…а утром мы отбывали, следовательно, вечер можно было считать потерянным.

Грета собиралась.

Пять чемоданов.

Три корзинки.

И большая шляпная коробка, в которой мыши свили гнездо. Мыши были изгнаны, коробка обернута хрустящей бумагой и наполнена доверху каким-то хламом. Причем Грета с Франечкой — именовать подругу ее папеньки следовало именно так — тщательно укладывали все эти резные шкатулочки, гребешки и деревянные заколки, оборачивая каждую в ту же бумагу, обсуждая…

— Смотри, дарить надо, начиная с младших… сначала четвероюродные сестры, потом… — голос Франечки слышен был даже на чердаке. А Гретиному папеньке не хватило чувства такта и самосохранения, чтобы оставить меня в покое.

Пришел.

Принес взвар и тот самый пирог. На тарелочке.

Салфеточкой укрыв.

Поставил.

Помялся. Кхекнул, когда я рукой махнула, тонко намекая, что в компании не слишком нуждаюсь, однако не ушел. Сказал:

— Если вздумаете переехать, то у нас всегда место найдется…

— Куда переехать?

И этот о переезде заговорил. Вот… не нравится мне такое активное желание окружающих спровадить меня в неведомые дали. Мне и в ведомых живется весьма неплохо. Он же мялся, вздыхал…

— К нам от… домик, если продать, то у нас можно прикупить… жилье недорогое… в городе меня знают, уважают… стало быть, вас примут…

— А жених?

Вообще-то я про Гретиного спрашивала, но Бжизек лишь рукой махнул:

— Какой из эльфа жених?

Как по мне, совершенно замечательный. С романтикой не пристает, луну с неба достать не обещает, еще и подкармливает от случая к случаю. Нет, такого жениха бросить совесть не позволит.

И договор, опять же.

— Я про Грету…

— А… — он дернул себя за бороду и помрачнел. — Боюсь…

— Не сладится?

— Так-то оно да… только вот нет…

Я похлопала по старому шкафу, который лежал, а потому был весьма удобен для сидения. И Бжизек опустился рядом.

— Не примут? — нет, не то, чтобы у меня самой были какие-то радужные надежды, однако Грета была счастлива, и мне бы хотелось, чтобы она побыла счастливой еще некоторое время.

— Не примут, — эхом отозвался отчим и руку поскреб. — Он-то, может, и ничего… не знаю, не встречался с ее этим… только вот про маменьку его наслышан. Она из Клеповицких.

Ни о чем не говорит.

И Бжизек понял:

— Батюшка ее на Северном кряже шахтами владеет. Не сам, конечно, но в старшинах ходит, как и его отец, и отец его отца, и…

— Я поняла, — а то этак мы всю родословную переберем от сотворения мира.

— Ага, — Бжизек моргнул. — Они там… не то, чтобы от мира отгородились, просто вот… старые порядки крепко блюдут.

А в старых порядках, если я чего-то смыслю, полукровкам не место.

— Игнера… она и не каждого гнома за гнома считать будет… а уж людей или этого твоего… ушастого…

Он дернул себя за ухо и с надеждой поинтересовался:

— Может, он туточки останется?

Это он зря. Туточки оставаться Эль не пожелал. Он объявился рано, с мертвым маншулом на пару, вид которого произвел на Бжизека странное впечатление. Тот сперва крякнул.

Дернул себя за бороду.

А после неожиданно улыбнулся и сказал:

— Хороший котик… от себя не отпускайте.

И вот как-то мне совсем расхотелось отправляться в этакие гости. И даже то, что Эль, переступив через древние правила приличия и собственное воспитание, взял меня под руку, как-то совсем не успокоило.

Нас встречали.

Прямо за портальным кругом и встречали. И желание вернуться без того сильное, возросло и окрепло. Оно прямо-таки почти непреодолимым сделалось, но… я крепче вцепилась в руку своего эльфа, а он величаво кивнул мрачному гному.

Гном помрачнел еще больше и возложил ладонь на боевую секиру.

— Добро пожаловать, — сказал он тоном, в котором читалось куда более искреннее «чтоб вам к демонам провалиться». — Мы всегда рады гостям.

И троица за его спиной кивнула, подтверждая: мол, конечно рады.

А доспех напялили исключительно из глубочайшего личного уважения, которое они к нам испытывают. И штандарт захватили от радости. И… и что забыли телегу для багажа, так оно случается.

— Тут недалеко, — мстительно осклабившись, произнес давешний гном. Представиться он не соизволил, потому про себя я его окрестила Рыжим, за окрас. Честно говоря, настолько рыжих гномов вижу впервые, а этот еще и веснушками усыпан был щедро.

Он развернулся и шагнул к порталам.

Ага… значит, мы отправляемся дальше? И судя по тому, как нахмурилась Грета, для нее это было неожиданностью.

…портал.

Круг.

Легкая тошнота от переноса.

И вновь портал. Круг…

…это ж куда нас ведут-то?

К Северному кряжу. Я вот, стоило выйти из пятой, если не сбилась со счета, портальной комнаты, как-то сразу и поняла, что находимся мы на этом самом Северном кряже. Да и где еще? Слева возвышались горы, изумрудно-зеленые, будто стеклянные. Справа — тоже горы, на сей раз сизоватые и высокие, вершины их пронизывали облака, а основание терялось в туманной дымке.

Было свежо.

И дышалось с трудом.

— Сейчас пройдет, — Эль сотворил какое-то заклятье, ущипнувшее меня за шею. И дышать стало легче. — Здесь воздух разрежен, с непривычки тяжеловато.

Он начертил заклятье и для Греты, и для побелевшей Франечки. А вот отец отказался: мол, хоть и полукровка, а гор не боится.

И я не боюсь.

Просто вот… мы стояли на длинном уступе, который протянулся над пропастью, а я не могла отделаться от мысли, что пропасть эта глубока, а ограждающее заклятье не так и надежно. Я бы предпочла забор.

Или два.

Три, так вообще идеально.

Наше сопровождение щурилось и держалось за топоры, всем видом своим демонстрируя собственное превосходство… ага, посмотрела бы я, куда оно на кладбище подевалось бы…

Впрочем, кладбищ здесь не было, а гномы имелись.

И с ними — пяток чемоданов, три корзинки и давешняя шляпная коробка, которая на этом птичьем уступе смотрелась совершенно нелепо. И это не считая собственно моей рабочей сумки, захваченной исключительно по привычке.

— Тележки не найдется? — поинтересовалась я, прерывая затянувшееся молчание. — У девушек багаж…

И чемодан пнула.

Легонечко.

Намеком.

— Пусть здесь остается, — Рыжий решил проявить великодушие. — Не упрут.

Оно-то, может, и не упрут, но Грета выглядела несчастной. Она весь вечер платья собирала, и не только их. Подозреваю, что четыре из пяти чемоданов забиты склянками самого разного размера, а уж содержимое их… что ж, если порталы пропустили, стало быть, откровенно запрещенного там нет.

— Тележку, — повторила я.

— Юся… — Грета дернула меня за рукав. — Может…

Не может.

Здесь нам не рады, а следовательно, хуже точно не будет. Скорее наоборот, спустим, они окончательно убедятся, что гости слабы, беспомощны, следовательно, не заслуживают не только любви, но и элементарного уважения.

Нет, я была слишком зла, чтобы отступить.

Гном фыркнул.

А эльф, присев, почесал маншула за ухом и произнес этак, задумчиво:

— Вижу, здесь ничего не изменилось. Как и прежде, сыновья Золотой жилы слишком хороши, чтобы уважать собственные законы гостеприимства…

…тележку нам все-таки привезли, правда, кривоватенькую и скрипучую, но это уже мелочи. Папенька проворно нагрузил ее чемоданами, отцепил побелевшую ручку супруги и сказал:

— Ведите уже…

И нас повели.

Подозреваю, повели нарочно кружным путем, возможно, проложенным специально для дорогих гостей, ибо пол в коридоре был неровный, потолок низкий, а сам коридор петлял, как старая гадюка.

Мы молчали.

Скрипела тележка.

Прял ушами маншул, прислушиваясь к тому, что творится в толщине камня, и клянусь, мне не нравилось задумчивое выражение его морды. А заодно уж это место.

Гномы.

И Гретин жених, причем последний — заочно, раз уж допустил, чтобы над невестой так измывались… в общем, вопрос крепко я задумалась, а нужно ли нам этакое счастье-то?

Но вот коридор вильнул в последний раз, подло подставив подножку из трех гранитных осколков, намертво впаянных в пол, и вывел к залу.

К такому типично гномскому залу, каковыми их в учебниках истории рисуют. Эта пещера, предполагаю, изначально исключительно естественного происхождения, за последние пару сотен лет преобразилась. Она расширилась, приобрела приятную округлость свода, выложенного полудрагоценными камнями. Появились колонны, отсутствие изящества которых сполна компенсировалось внушительностью. На полу легла сложная мозаика, изображавшая то ли сотворение мира, то ли героические хроники из жизни Северного кряжа…

Стены укрыли драгоценными камнями.

Воткнули пару сотен светильников, от энергии которых кожа зачесалась.

А заодно уж согнали толпу встречающих. Я остановилась. Вот как-то… не внушает мне доверия это благочинное собрание. Гномы, гномы и еще раз гномы… совсем старые, частью облысевшие, но при том с бородами, закинутыми на плечо. И молодые. И совсем юные. И в том смутном возрасте, когда собственно сам возраст определить почти невозможно.

Главное, что было их даже не сотня, сотню я бы как-нибудь перенесла.

Две?

Пять?

Десять?

Над гномьими головами вздымались штандарты, а от блеска украшений, которые нацепили на себя многоуважаемые гномки, слепило глаза.

Или от светильников все же?

— Клеповицкие — очень большой род, — тихо произнес папенька. А я закрыла приоткрывшийся было рот: после выскажусь.

Наедине.

С собой.

Сипели трубы, блеяли рога горных туров, перехваченные медными кольцами. И звук их, отраженный стенами, заставлял пещеру трястись, а меня морщиться.

Я даже палец в ухо засунула.

— Мы рады приветствовать гостей Северного кряжа, — рявкнул пухлый гном, обряженный в алую хламиду. Хламида, пусть и шелковая, щедро украшенная вышивкой и красными каменьями, смотрелась нелепо, а уж остроконечный колпак с темным, цвета венозной крови камнем, и вовсе был, мягко говоря, странен.

— Советник, — произнес Эль тихо. — Правая рука патриарха…

Упомянутый патриарх восседал на уродливого вида кресле. Сделанное из переплавленных секир и ломов, украшенное то ли рубанками, то ли киянками, то ли и тем, и другим, и еще прочим разнообразным инструментом, оно выглядело на диво неудобным.

А еще кресло было велико.

Приземисто.

И почему-то кривовато. Во всяком случае левый подлокотник был заметно выше правого, к которому патриарх и сполз вместе с пухленькой подушечкой. Впрочем, он изо всех сил старался выглядеть грозным, топорщил седую бороденку и бровями играл, изображая, кажется, глубокую работу мысли, но все одно казался безобидным милым дедом.

Он позевывал и тер глаза.

Моргал отчаянно и, честно говоря, складывалось впечатление, что он не слишком хорошо понимает, где находится и как сюда попал.

— И мы рады, — откашлявшись, ответила Грета. Только голос ее, не усиленный магией, потонул в гомоне толпы.

Гномы заговорили все и сразу.

Кто-то, кажется, обсуждал вчерашние новости, кто-то — Гретин наряд, исполненный в лучших столичных традициях, но здесь, на Северном кряже, неуместный и даже смешной. Досталось и Бжизеку, а щеки Франечки стали краснее свеклы…

— Не обращай внимания, — Эль кивнул старичку, который ерзал, силясь сохранить равновесие. А я разглядела, что кресло и вправду перекосилось. Ножки справа выгнулись, того и гляди треснут. — Это обычная практика… им нравится ставить гостей в неудобное положение.

Я кивнула.

Практика стало быть… а положение… они говорили и поглядывали на нас, мол, что будем делать среди всей этой толпы разряженных гномов.

— Грета, — довольно громко спросила я. — А ты сильно замуж хочешь?

— Уже не знаю, — сестрица вздохнула и ковырнула розовый камешек, которыми было расшито платье. — А что?

— Меня от такого гостеприимства домой тянет…

И ведь не соврала же.

Бжизек испустил очередной тяжкий вздох, то ли сетуя на мою невоспитанность — нехорошо уходить, даже чаю не попимши, то ли на обстоятельства нынешнего бытия, но Франечка отчаянно закивала.

— Тогда, полагаю, нам стоит вернуться, — произнес Эль, и тут толпа несколько примолкла.

А заодно на ковровой дорожке, постеленной, надо полагать, чтобы гости дорогие с пути не сбились, появилась гномка весьма солидных статей… как солидных… в общем, что вверх, что вширь стати были примерно одинаковы. Платье из алого же, — полагаю, родовые цвета — шелка лишь подчеркивало монументальность фигуры. На внушительной груди возлежала золотая цепь в три ряда, щедро посыпанная драгоценными камнями. В прическе поблескивали алмазы, с ушей свисали массивные серьги.

Золотые браслеты.

Золотые кольца и перстни.

Золотой пояс. И золотые цепочки, с пояса свисавшие. Не удивлюсь, если и туфли ее из золота отлиты.

— Здравствуй, дорогая, — неискренне произнесла гномка, разглядывая Грету и при том щурясь на оба глаза. — Я несказанно счастлива, что ты приняла мое приглашение.

Ага… а уж мы как счастливы.

И главное, толпа резко смолкла. Теперь все, за исключением придремавшего на троне патриарха — бедолага закрутился в подбитую мехом мантию, — смотрели на нас и только на нас.

— Это твоя семья? — поинтересовалась господа Игнера.

— Да, — Грета смутилась. — Это мой… папа… Бжизек…

— Горский, — ответил папенька. — Старший мастер…

Игнера скривилась, то ли ей имя не понравилось, то ли звание, хотя старшего мастера за красивые глаза не дают, особенно полукровке.

— Моя супруга, — он взял под руку Франечку, которая неуклюже присела, изображая столичный книксен. — И моя старшая дочь с женихом…

— Эльфом? — уточнила Игнера, будто до того понятно не было.

— Любовь зла, — меланхолично ответила я.

И как ни странно, ответ этот нашел полное понимание у госпожи Игнеры. Прочие гномы слушали, смотрели… и запоминали все.

Сплетничать, небось, будут.

…пускай себе.

— А это? — госпожа Игнера указала на маншула, который стоял тихонько, только хвост слегка подрагивал.

— А это наш котик… — Грета выдержала взгляд потенциальной свекрови. — Моя сестра его сама сделала.

— Сделала? — а вот и новое старое лицо, тот самый советник в алом балахоне.

Колпак его слегка сполз, отчего вид у советника сделался не столько грозный, сколько несколько дурковатый. Сказать, что ли?

Или обидится?

— Юся — некромант, — Грета посмотрела на меня умоляюще. И я кивнула. Как есть некромант. Даже диплом имеется… дома… где-то…

— Некромант — это хорошо… — советник поскреб лоб, намечающуюся лысинку и произнес этак, доверительно: — У нас в пятой шахте чегой-то шебуршится…

…и в этот момент я явственно осознала, что следовало остаться дома.

Нет, нас препроводили не в пятую шахту, ибо шубуршание шубуршанием, а порядок приема гостей, пусть и не самых желанных, был установлен. Нас ждали комнаты — крохотные коморки, в которых и коту-то тесно будет, не говоря уже о людях, но… может, на Северном кряже всех гостей так встречали? Главное, здесь было тепло, сухо и ничего — я проверила — не шубуршалось.

Остальное же…

— Может, все-таки домой? — поинтересовалась я, глядя, как Грета пытается запихнуть чемоданы под низенькую кровать. Впрочем, назвать кроватью настил из досок, на который бросили тонкий соломенный матрасик и прикрыли это сооружение простыночкой, к счастью, чистой, язык не поворачивался. Чемоданы не лезли. Грета злилась.

И расстраивалась.

— Не выпустят, — Эль отобрал чемодан и поставил его в угол. А на него — второй и третий. Это он ловко придумал, получился этакий комод… почти.

Открыть не откроешь, но если Грета про подарки заикнется, то я сама ей шляпную коробку с гребешками на голову надену.

— Почему?

— Потому что тогда у нас будет повод заявить о недостаточном гостеприимстве. И подать иск.

— Это как? — мысль об иске показалась донельзя свежей. Хотя, конечно, отсудить у гномов хотя бы медяшку, это постараться надо…

— Некогда сам Тадеуш Бронзовый топор, восьмой король Подгорный, соизволил путешествовать по своим владениям инкогнито. И прием ему оказали не самый теплый. После чего и появился на свет известный в узких кругах свод Закона о гостеприимстве, — пояснил Эль, озираясь.

Шкафа, чтобы запихнуть на него шляпную коробку, в комнатушке не наблюдалось.

— Тот, кто нарушит его, обязан выплатить виру оскорбленному гостю…

— То есть, они соблюдают закон? — уточнила я.

Вот как-то не вязалось у меня откровенное хамство встречающих с понятиями гостеприимства.

— Нас встретили, — Эль заглянул под кровать, убеждаясь, что висит она низковато. А единственный угол комнаты занят чемоданами. — Нас приветствовал весь клан, оказав тем самым немалое уважение.

Ага, то есть это я себя уваженной чувствую.

— Нам предоставили кров. Теперь осталось пережить торжественный ужин, переночевать, выслушать хвалебные речи…

Шляпная коробка встала на груду чемоданов, и надо сказать, смотрелась она вполне гармонично.

— …Греточка, ты что, мама может увидеть! — жаркий шепот привлек мое внимание.

Я прижалась к стене.

Комнаты нам отвели в боковом узеньком коридорчике, полутемном и довольно пыльном. Вереница дверей одинаково безликих сливались со стенами.

— Нам надо подождать… немного подождать… прадедушка обязательно благословит нас…

Хорошо, что двери не скрипели, а субтильный гном был слишком увлечен собственной речью.

— …если ты проявишь благоразумие…

— Я уже проявляю благоразумие, — Грета держала гнома за узкую кожаную веревочку, заменявшую галстук. На веревочке болталась пара камней, смутно вспоминаю, что свидетельствовали они о статусе, надо полагать, немалом, но каком именно…

— Что вы устроили?

— Это мама! Она… она сказала, что я должен представить невесту роду… так заведено…

— А предупредить?

Гном смутился.

То есть, или не подумал, или мама запретила… нет, этот тип мне категорически не нравится.

— И чего еще ждать?

Грета дернула за шнурок, и гном торопливо залопотал:

— На ужине будут самые близкие… родные… мама представит тебя всем… и твоих родных… так положено… ты не из нашего рода, пойми… тебя не знают, и чтобы приняли в род… ты должна проявить благоразумие…

…родных и близких набралось сотни две.

На кресле, уже деревянном и с виду вполне удобном, тихо дремал патриарх. Его не беспокоили, разве что время от времени подносили блюдо с очередной снедью, соблюдая одним гномам понятный ритуал. Патриарх во сне вздыхал, пускал слюни и причмокивал губами.

Ужину это не мешало.

…а над креслом повисло марево незнакомого мне заклинания. Щит, что ли? Оно-то, конечно, полезно, мало ли, что от чужаков ждать можно. Но структура его была весьма занимательна. Меня так и подмывало подойти и посмотреть.

Курс по расовым особенностям магии нам читали, но не сказать, чтобы подробный.

— Значит, отца своего вы не знаете? — в третий раз уточнила госпожа Игнера, втыкая вилку в тушку кого-то, весьма похожего на крысу.

— Не знаю.

Про гномью традиционную кухню слухи ходили самые разные, и как-то не хотелось мне на собственном опыте разбираться, сколько в них правды.

— И узнать не пытались?

Пыталась, только… брак матушка не заключала, в моем свидетельстве указала имя собственного батюшки, а дневников, в которые можно было бы сунуть любопытный нос, она не вела.

…тонкое плетение, изящное даже.

— Понятно, — госпожа Игнера произнесла это с нарочитым сочувствием. — У людей слишком вольные нравы… не сочтите на свой счет.

Не сочту.

Постараюсь во всяком случае. И я положила на тарелку чего-то зеленовато-желтого, дрожащего и остро пахнущего травами.

…вот если присмотреться, становятся заметны шесть опорных линий, связанных потоками второго и третьего уровня.

— Когда мой Эричек сказал, что хочет жениться, я обрадовалась, — голос госпожи Игнеры звучал над столами, и даже патриарх сопеть перестал, будто прислушиваясь. — Я давно искала мальчику подходящую партию… кто ж знал, что он в любовь вляпается.

Мальчик зарозовелся.

Он сидел по правую руку матушки и благоразумно помалкивал.

— Признаюсь, я не обрадовалась… что такое любовь? Сегодня есть, а завтра нет… к свадьбе же надо подходить обстоятельно. Или вы не согласны?

Я кивнула, ибо желе оказалось липким, и зубы склеило намертво. Рот наполнился кисловатой слюной, а в душе возникло позорное желание немедля выплюнуть гномский деликатес. И клянусь, сумей я рот раскрыть, выплюнула бы…

…а на четвертом наблюдалась некоторая легкая ассиметрия. Я моргнула. Нет, не показалось. Щит тускло мерцал и… если прикоснуться к нему, очень осторожно… исключительно в целях научных, я ведь не собираюсь патриарха убивать.

— Вот и я о том же! — мое молчание было принято за согласие, и госпожа Игнера заметно оживилась, а сынок ее погрустнел. — Любовь… это для людей, которые сегодня есть, а завтра нет. Приличные гномы думать должны о выгоде!

Я прикоснулась.

Клянусь, только чтобы потоки рассмотреть подробней. А щит вдруг мелко задрожал и рассыпался. За соседним же столом кто-то захихикал, и патриарх заворочался, а после и вовсе глаза открыл:

— Что тут происходит? — поинтересовался он сиплым со сна голосом.

— Ничего особенного, — Советник поспешил подать внушительного вида шапку. Пошитая из темно-красного бархата, отороченная полинявшим мехом, она сияла сотней драгоценных камней. — Эрик жениться собрался?

— Да? — патриарх проморгался и шапку принял.

Натянул на макушку. Поерзал.

Снял и сунул советнику.

— Убери эту заразу… тяжеленная… говорил же, пускай в сокровищнице лежит, целее будет, а мне от нее голова чешется.

И не чинясь упомянутую голову поскреб.

— Жениться, значит, — взгляд патриарха, разом утративший прежнюю сонливость, скользнул по столам, уставленным снедью, и задержался на упомянутом Эрике, который от этакого высочайшего внимания совсем поблек. — Куда ему жениться? Он еще без маменькиного дозволения до ветру ходить не научился…

— Молодой мастер…

— Какой из него мастер? — непритворно удивился патриарх, позевывая. — Криворучкой был, криворучкой и остался… да не шипи, знаю, что гости… не совсем еще из ума выжил.

Вот тут, судя по взглядам, которыми обменялись достопочтимый советник и госпожа Игнера, с последним утверждением они категорически согласны не были.

— У мальчика талант, просто… еще не прошло достаточно времени, чтобы он раскрылся.

— И закрылся… так кто невеста?

Герда встала и молча поклонилась.

— Ага… ничего такая… крепенькая… Бжизек, старая собака! — этот вопль заставил госпожу Игнеру подпрыгнуть. — Сколько лет тебя не видел… твоя кровь?

— Моя.

— А вторая?

— Тоже моя, — папенька дернул себя за бороду.

— От же ж… — восхитился патриарх, причем, как показалось, вполне искренне. И с креслица своего сполз, едва, правда, не рухнул, в мантии запутавшись, однако удержался, только матюкнулся от души и с немалой фантазией. — Еще вчера по штольням лазил… сколько я тебя за уши драл?

— Много…

— Ага… а у него уже девки… и две… и обе красавицы… скажи своей, чтоб кого другого поискала, а не этого никчемушника…

— Дедушка…

— А ты замолчи, ишь, волю взяли… чего вы мне там подсыпали? Признавайтесь…

Советник слегка смутился, а госпожа Игнера пробормотала:

— Вам давно следовало отдохнуть…

— Тьфу ты… завтра чтоб и ноги твоей тут не было… и чтоб возвращаться не смела, пока я не дозволю… а то этак и отравят, я и не замечу… и любовника своего прихвати…

Гномы зашумели.

Как-то разом и вдруг, а я, наконец, сумела разлепить зубы. Твою ж… и языком провела, проверяя, все ли после этакого деликатесу на месте остались. Надо будет рецептик истребовать, подобная прелесть в работе пригодится. Вот ринется на меня, скажем, вырлупень бродячий, а я ему в пасть гномским яством, и пока он, бедолажный, будет зубы расклеивать, я…

— Боюсь, — голос Советника заполнил всю трапезную, надо полагать, без магии дело не обошлось. — Ваши решения давно вызывали недовольство Совета клана, а нынешнее поведение…

— Засранец, — патриарх покачал головой. — Как был, так и остался… я ж говорил, не меняются люди со временем… и не люди тоже, а мне они про гуманизм и эволюцию. Драли тебя мало…

Стало как-то тихо.

И Эль положил руку на пояс, а мне этот жест его категорически не понравился.

— …заставляет предположить, что возраст возымел свое. Ваши суждения далеки от реальности…

Патриарх вновь покачал головой и пальцами щелкнул. И стало еще тише. Слышно было лишь как урчит чей-то желудок… а говорят, что гномы и камни переварить способны.

— Устал я от них, — пожаловался патриарх, присаживаясь рядом. Папенька подвинулся, место высвобождая. — Плетут интриги, плетут… слава, честь… я-то думал, поживут, образумятся, а они… бестолочи…

Гномы молчали.

Патриарх наполнил кубок мутной жидкостью, поднял, принюхался.

— Ишь ты… на грибочках настоеная… вам-то оно лучше водицы, а то ж с непривычки оно как-то крепковато будет…

Я кивнула.

Икнула.

— И крысок поставили, — патриарх вогнул вилку в тушку неизвестного — хотя уже вполне известного — существа. — Не пожалели… не кривись, у нас крысы хорошие, откормленные… для наземников, оно, конечно, экзотик полнейший, но что поделаешь, свиньи в шахтах не больно-то выживают…

Госпожа Игнера стояла, открывая рот и закрывая.

Открывая и…

Советник благоразумно молчал, сам ли, силой ли заклятья — а фонило от дедушки магией так, что у меня зубы заныли — и старался стать незаметным.

— Чего встали? — патриарх тушку разломил. — Или стражу кликнуть…

— Дедушка! — взвизгнула Игнера. — Вы… вы… не можете… вот так взять и разрушить жизнь…

— Чью?

— Мою!

— Так а разве я ее рушу? — патриарх прищурился. — Скажи, я велел тебе мужу изменять? Или вот с ним связываться?

— А… а как же… Эричек?

— А чего Эричек? Туточки останется… в шахту поставим, поглядим, авось, на что и годный… а то ишь разбаловались…

— В шахту ему нельзя, — севшим голосом сказала госпожа Игнера. — В шахте… шубуршится.

И тут все посмотрели на меня.

— Юсенька, — Бжизек прижал руки к груди. — Ты только поглянь…

— Нет, — я смотрела в стену, поскольку смотреть на папеньку было выше моих сил. Совесть, столько лет спавшая, вдруг очнулась и начала припоминать, что ту самую куклу с фарфоровым личиком и глазами, которые, о чудо из чудес, закрывались, стоило куклу на спину положить, что карамельки, что прогулки на площади…

Плечи, на которые меня сажали, и я становилась выше всех.

Сахарных петушков и орехи в меду, которые ссыпались в карман к вящему матушкиному неудовольствию… пучеглазую жабу в кувшине — мы кормили ее червяками — и меч с рукоятью, обмотанной шелковым шнуром.

Красивый.

Почти настоящий.

Им я, помнится, поколотила Тодрика, наглого соседского мальчишку, повадившегося обзываться…

…все равно нет.

— Там оно, если б взаправду было неспокойно, кто-то да пропал бы… а Гнедыш, он за помощь благодарный будет… я уж думал, что он от дел отошел, а раз тут, то… — продолжал увещевать Бжизек, а Грета лишь вздыхала, то ли по рухнувшей любви, то ли по неясным перспективам многострадального ее эликсира.

Нет, партнеров она найдет, но…

…пока найдет, пока притрется, пока на нынешние объемы выйдет, не говоря уже о повышении. Я понимала ее тоску по потенциально упущенной выгоде, однако на памяти моей ни одно вот такое «шубуршание» неясной природы не оборачивалось чем-то простым и безобидным.

Грета ни о чем не просила, но от того на душе становилось совсем уж тошно.

— Я посмотрю, — решил Эль, окончательно испортив настроение.

Герой недоделанный.

…шахта, в которой шубуршалось, расположена была в стороне от прочих. И пара деревянных щитов, щедро расписанных рунами, этак ненавязчиво намекала, что соваться туда не стоит. Я щиты оценила, как и подернутые ржавчиной рельсы, уходящие во тьму.

Кривые стены.

Мох на них.

Соваться вглубь расхотелось совершенно.

Но разве ж моего… гм, жениха, чтоб не сказать неприлично, удержишь? Он вон и шею вытянул, ушами прядет, что жеребец на полосе препятствий, прикидывая, как бы сподручней во тьму первозданную нырнуть. Мы с маншулом переглянулись, и я покачала головой: героизм, он такой, от откровенной дурости недалеко ушел.

Я огляделась.

Как назло, камней подходящих, чтобы огреть героя по затылку, не наблюдалось.

— Ничего не чувствую, — признался Эль, ткнув пальцем в деревянный щит, который взял и хрустнул, что заставило эльфа убрать руки за спину, да только поздно: по щиту поползла трещина, раскалывая рунопись пополам.

Что-то щелкнуло.

Загудело в горе.

— А оно так должно? — поинтересовался Гретин жених, ныне бывший, приставленный к нам то ли проследить, чтобы гости добрались до нужной шахты, то ли предотвратить побег, то ли просто девать его было некуда.

Он то и дело укладывал руку на топор.

Хмурился. Шевелил густыми бровями. Губы оттопыривал.

В общем, старался как мог выглядеть еще большим идиотом, чем был. И надо сказать, у него получалось.

— Должно, должно, — проворчала я, вглядываясь в шахту.

И вот не уйдешь же… не знаю, кто этот щит ставил, но, благодаря ему, что бы там внутри не шубуршалось, оставалось оно в шахте. А значит, совесть не позволит оставить бедных… ладно, не очень бедных и не таких уж беззащитных гномов в неведении.

Нам ведь не надо лезть глубоко.

Два шага.

И веревку привязать, а то ведь иным тварям и этих двух шагов хватит, чтобы голову заморочить. Я присела и веревку достала. Крепкую. Конопляную. Не единожды меня выручавшую. Привычно пробежалась пальцами, проверяя целостность, а то, поговаривали, находились порой умельцы…

Нет, не знаю, что за человеком матушка моя была, но главное правило — проверять снаряжение — она мне в голову вбила.

Пара свечей в негасимых стаканах.

Повязки с отвращающими знаками… Эль от такой отмахнулся, молча вытянув корешок на тонком шнурке. Свое, значит… предусмотрительность — это хорошо.

— А… — глядя на добро, которое я раскладывала прямо в коридоре, Эричек постепенно бледнел. — Можно, я тут останусь? Посторожу.

— Посторожи, — я решила быть великодушной, главным образом потому, что лишние люди, пусть даже и не совсем люди, главное, что медлительные и беспомощные, мне не нужны.

Вот и…

Тьма молчала.

Эль пялился в нее с видом презадумчивым. А меня посетило чудесная мысль: щиты-то хлипкие… вон, одного тычка хватило, а нежить, она тычком не остановилась бы… и если так, может, нет никого в шахте из тех, которых к ночи вспоминать не стоит?

Может, шубуршится там… не знаю, ручей, в скале запертый.

Или крысы.

Крыс тут, как выяснила, хватает, причем отнюдь не все белые редкой мясной породы.

— И все-таки я считаю, что тебе тоже следует подождать, — произнес Эль. Впрочем, настаивать не стал, только вздохнул, когда я закрепила веревку на камне.

Пара капель особого эликсира… не помню, что варила Грета, но клей получился отменнейший, и проще будет отрубить хвост веревки, чем отковырять ее от камня.

— Держи, — протянул свечу, закрепляя собственную над головой.

— Думаешь…

— Не знаю, — почему-то мысль использовать магический светлячок мне не нравилась. Необъяснимо. Иррационально. Но категорически. А чутью я своему верила.

И Эль поверил.

Огонь он зажег, и мы… я оглянулась, подметив скорбную фигуру Эричка, сгорбившуюся над камнем.

Стало темно.

И душно.

В какое-то мгновенье мне даже показалось, что этим влажным киселем, заменявшим в шахте воздух, я не смогу дышать. Но нет, приспособилась. Только взмокла как-то и сразу, а не скажешь, что в шахте жара.

Шаг.

И еще.

И остановка. Я вижу эльфа, он напряжен, насторожен, как и я. Прижался к ноге маншул. И хвост его подрагивает. Ему это место категорически не нравится, а я…

Я готова повернуть.

— Что думаешь?

— Здесь что-то не так, — голос Эля тонет в вязком воздухе, и звуки получаются растянутые, размытые. — Не понимаю, что именно…

Никого нет.

Я плету поисковое заклятье, и оно проваливается в вязкую тьму. Падает, падает… и падает, пока не рассыпается под собственным весом. Здесь не просто никого нет, здесь… крысы и те ушли, а это, однако, показатель.

И что имеем?

Я мысленно перелистывала тот самый справочник нежити.

Урлы? Они выедают все окрест, до чего дотянутся, но в шахте чтобы… нет, им, как бы ни противоестественно это звучало, нужны солнечный свет и постоянная подпитка от живого. Снаружи урлы цепляются за траву, за мошек, а здесь скала… или завелся, сожрал все, до чего мог дотянуться, и издох?

Коррозская плесень… эта, как раз-то скалы любит, и тихие влажные места, в которых разрастается стремительно, подергивая камень тонкой пленкой, совершенно безобидной с виду.

Нет, плесень щитами не остановишь.

Ее споры имеют отвратительное свойство разноситься даже такими слабыми токами воздуха, как в подземельях. А попав единожды в вентиляцию… да и не слышали о плесени уже не одну сотню лет.

К счастью.

Но камни я осмотрела.

Обычные. Темные, грязноватые с виду, но при том лишенные и маслянистого блеска, и характерного ванильного аромата.

Тогда…

…нет, в справочнике имелся изрядный список тварей больших и малых, которые не отказались бы от подобного убежища, но в большинстве своем они были не то, чтобы безобидны, скорее уж вполне уничтожимы обычными людьми.

Или гномами.

Нет, тут что-то другое…

Веревка под рукой вдруг вздрогнула, натянулась и вполне характерно ослабела. А скала, точно этого и ждала. Она содрогнулась, задрожала…

— Держись, — Эль вцепился одной рукой в меня, а второй, кажется, маншула за шкирку ухватил. Верно, если потеряемся, на него одна надежда.

Додумать я не успела.

Пол вдруг наклонился. Сперва немного, я даже подумала, что движение его почудилось, но каменная плита, на которой мы стояли, издала протяжный скрип, а потом взяла и провалилась.

С нами вместе.

Твою ж…

…выберусь, я им тут покажу шубуршание…

Падали мы недолго, я даже испугаться не успела. И что куда актуальней, не выпустила руки Эля и собственной сумки.

Каменный пол встретил недружелюбно.

Я упала набок, неудачно хряснувшись левым плечом об острый уступ. Куртка, конечно, защитила от раны, но синяк останется. А пока…

— С тобой все в порядке? — осведомился Эль, поправляя сползшую повязку. Выглядел он несколько растерянным, но и только.

— Все, — я потерла плечо, мысленно успокаиваясь.

Потом всех убью.

Когда выберусь.

Именно, что когда, а не если… о таком и думать не стоит, ибо мысли наши — наши враги… и…

…что они скажут? Ушли и исчезли?

Выражаем сочувствие… соболезнуем даже.

— Не понимаю, — я огляделась. Мы оказались в коридоре, который от верхнего если чем и отличался, то количеством пыли. — Они ведь специально, да?

Ладно, древняя ловушка вдруг взяла и сработала, бывает такое. Но веревка! Мы бы повисли на ней и выбрались, если бы… если бы кто-то ее не подрезал.

Кто-то мелкий и подловатый.

Кто-то оставшийся веревку сторожить и…

— Боюсь, в этом есть моя вина…

Эль осматривался.

Есть. Как не быть. Я ведь не хотела сюда соваться, я была, честно говоря, категорически против исследования этих вот шубуршаний, но… промолчу. Упреки не помогут. К тому же, подозреваю, что, если нашим добрым хозяевам понадобился некромант, они бы нашли иной способ его получить. Так что…

Я пошевелила рукой.

Сгибается. И разгибается. Сунула нос в сумку, убеждаясь, что содержимое от падения не слишком пострадало. И потрепала маншула по загривку.

— Куда направимся?

Коридор был одинаково уныл и пустынен в обоих направлениях. И вспоминая, что в привычках гномов было создавать под землей целые лабиринты…

…нет, мы выберемся.

Хотя бы затем, чтобы оттаскать одного сволочного патриарха за бороду. Ишь, разыграли представление, а мы и купились…

В руках Эля появились мечи, которые тускло поблескивали во тьме. А я опять создала заклятье… и опять впустую. Что ж, наверное, стоило порадоваться, что здесь никого нет, однако радость получалась какой-то не совсем искренней.

Я бы предпочла тварь известную этой вот…

— Веди, — разрешила я маншулу. — Как-нибудь, чтобы на свет божий выбраться…

Вряд ли он поймет, хотя… маншул встрепенулся и бодро зарысил по коридору. Что ж, если особой разницы нет, куда идти, то можно и за ним.

И мы пошли.

И шли.

Шли.

Коридор становился то уже, — однажды пришлось протискиваться боком — то шире. Порой он поднимался, но лишь затем, чтобы в следующую сотню шагов опуститься на уровень ниже. Время от времени он раздваивался или, наоборот, вливался в другой такой же безликий и пустой коридор…

А мы шли.

И я даже перестала вслушиваться в каменную тишину, и когда Эль остановился, тоже остановилась.

— Нам следует отдохнуть, — сказал он, опускаясь на каменный пол.

Отдохнуть?

Уставшим он не выглядел, а вот я… это место угнетало. Никогда не любила закрытых помещений, а тут… тьма впереди, тьма позади.

Мертвый кот, глаза которого тускло светились.

И пока еще живой жених.

…пока, пока…

Живой.

Живой?

Этот шепоток слышался из камня.

Или мерещился?

…мерещился, мерещился…

Твою ж…

— Подъем, — я вскочила и огляделась. — Надо убираться… мертвое эхо.

Дважды повторять не пришлось.

И мы побежали. Мы бежали настолько быстро, насколько это у меня получалось. А я, хоть и старалась переставлять ноги — как-то вот не улыбалось мне стать частью местного мертвого мирка — но все равно была много медленней Эля.

…медленней, медленней…

…не уйдешь…

…не…

Тварь шелестела украденными голосами, подгоняя, поторапливая, а я… что мы можем против мертвого эха? Исчезнувшего в веках, описанного в легендах, существовавшего во времена незапамятные, от которых остались заброшенные города и…

…и ничего.

— Стоп, — я поняла, что еще шаг, и просто слягу. — Оно… здесь… давно…

Обжилось.

И протянуло тончайшие ловчие нити на мили вокруг, а может, пронизало ими все коридоры, и сколько бы мы ни старались…

Маншул зашипел.

А я стиснула кулаки: нет уж, я не позволю вот так взять и свести меня с ума.

…с ума, с ума.

Эхо имело отвратительную привычку соглашаться.

А еще оно не трогало тела, в чем мы убедились парой сотен шагов позже. Человек лежал в углу, подтянув ноги к подбородку, обняв их…

Тело успело мумифицироваться.

Кожа потемнела, мышцы иссохли, но вот одежда… характерный черный плащ, сапоги из шкуры виверны, а главное почти пустая сумка.

Некромант?

Я присела.

И, зажмурившись, потянулась к серебряной бляхе. Пусть я больше не в Гильдии, но… он заслуживает хотя бы строки в хрониках.

…заслуживает, заслуживает.

Да не тебе говорю…

…говорю.

Уши заткнуть бы, но, сомневаюсь, что поможет. В сумке мертвеца, что характерно, было пусто. Я потрясла флягой, убеждаясь, что если вода в ней и имелась, то лет этак с полсотни тому. А у нас самих немного…

…немного.

Заткнись уже. Как ни странно, потенциальная близость смерти лишила меня всякого страха. Бляху я подняла, потерла о рукав куртки и, сунув в сумку, спросила:

— Что делать станем?

…станем, станем…

Нежить присоединилась к вопросу.

— Н-не зн-н-наю, — честно ответил Эль. И предложил. — М-может п-попробуем найти выход?

То есть, план прежний, главное, не вслушиваться в мерзопакостный шепоток, утверждавший, что, даже если нам повезет, очень-очень повезет добраться до выхода, выйти мы все равно не сможем.

Но, отдышавшись, я махнула рукой и сказала:

— Пошли, что ли?

И мы пошли дальше… глубже, то ли ниже, то ли выше, я окончательно запуталась в хитросплетениях подземных ходов. Вот ладно я, а что они эльфячьей матери скажут, когда та явится? И памятуя о характере моей потенциальной свекрови, дело светским визитом не обойдется…

…обойдется…

Вряд ли… она весь клан в подземелья спустит, в полном составе… думалось об этом, честно говоря, с изрядным скептицизмом, но все же…

Мы шли.

И отдыхали. И опять шли… еще тело… и два… эти лежат давно… а вот и просто горочка костей… аккуратная такая горочка. Черепа гладенькие, кости беленькие, будто вываренные…

…вываренные…

А тропа распадается на два рукава, и из левого тянет сыростью, но маншул, встав у прохода, шипит. И раз так, то соваться туда не стоит.

…не стоит.

Нечисть была на редкость терпелива. Убить нас она не пыталась, а что шептала, то… может, соскучилась за столько лет по общению.

…общению.

Мы остановились в темном зале. Нет, предполагаю, некогда он был вполне себе роскошным. Во всяком случае, на стенах сохранились остатки резьбы, пол украшала удивительной красоты мозаика, а колонны тускло поблескивали глазами полированных камней.

Эль опустился на пол.

А я так просто упала и, вытянувшись на драгоценном салльском мраморе — только он обладает удивительной способностью собирать разлитую силу и светиться — прикрыла глаза. Думать о том, что мы умрем, не хотелось совершенно. А мечтать о чуде не позволял здравый смысл.

Поэтому я просто лежала.

Лежала и…

…интересно, знают подземники, что за гость поселился внизу? Должны… и если так, то почему нас так настоятельно зазывали посмотреть? Избавиться? Ввиду поползновений Греты на того хилого недоучку? Сомнительно… они вполне законно нашли бы сто десять причин не допустить свадьбы… и вообще, замуж хотела Грета, а оказались в подземельях мы с Элем.

— Как думаешь, наших отпустят? — я спросила, не открывая глаз. Голос разнесся по пустому залу, который, следовало признать, был весьма внушительных размеров. Строить гномы умели и любили.

— П-полагаю, что д-да… им нет нужды приносить в жертву всех.

— В жертву? — я приоткрыла глаз.

Жертвой быть я не желала.

Категорически, между прочим. Жертва — это… это дева беззащитная… я и не дева давным-давно, и с беззащитностью у меня как-то тоже с детства не ладилось. Помнится, матушке частенько на меня жаловались.

Я вздохнула.

И нежить вздохнула тоже.

А Эль счел нужным пояснить:

— Я н-не уверен, однако… в д-древние в-времена существовал обычай… когда п-подгорники з-заключали своего рода сделку с… — он стиснул мою руку. — Они отправляли вниз чужаков, которые служили пищей, а нежить не трогала тех, кто отмечен знаком клана…

Ага.

Дважды ага.

Трижды, если разобраться… и на что это похоже? На полную задницу, в которой, конечно, мне случалось бывать, однако нынешняя была какой-то слишком уж полной. Можно сказать, всеобъемлющей.

— То есть, нас скормили… этому… этой…

…а что я вообще про Мертвое эхо знаю?

Я нахмурилась и почесала переносицу. Не так уж много. Все же оно было скорее мифом… нечто приходило и оставляло после себя разоренные города. А в редких записках упоминались лишь голоса в голове. Голоса имелись. Город…

И я открыла глаза. То ли они окончательно сроднились с темнотой, то ли мрамор был тому виной, но я могла узреть зал в полном его великолепии. Тонкие колонны стволами диковинных деревьев поддерживали свод, расписанный, к слову, травами и цветами. Вырезанные из камня, последние казались вполне себе живыми. А вот пол… пол был странным. Нет, мраморным, это да, однако то, что мне показалось мозаикой, было…

Дырами?

Яминами?

Не совсем, чтобы яминами… вон та линия явно рукотворная, то есть кто-то удосужился выложить полукруглый борт из двух сортов мрамора, огораживая дыру в земле? А вон там…

— Здесь, полагаю, была оранжерея, — сказал Эль, заметив мое любопытство. — И если так, то я представляю, где мы находимся…

Оранжерея?

Под землей?

— А разве… как они сумели? Без солнца?

— Солнцецветы, — Эль указал на потолок. — Погоди…

Он начертил в воздухе какую-то руну, и потолок засветился. Сначала тускло, но с каждым мгновением свет становился все более ярким.

…ярким, ярким…

Я жмурилась, а нежить… нежить определенно испытывала немалое удовольствие. Какая неправильная, однако, нам попалась нежить.

…нежить, нежить…

Свет исходил от крупных камней, вмурованных в потолок. Являвшиеся частью узора, они были незаметны, во всяком случае, пока не начинали сиять.

Солнцецветы?

Верю.

Сотня маленьких солнц, которые разогнали мрак, вот только светить было больше не для кого.

…кого, кого…

Эхо было со мной категорически несогласно. А еще я уловила нечто, что можно было трактовать, как сожаление.

Эль же сунул палец в иссохшую землю, из которой торчало пару былинок.

— Отсюда ушли и давно…

…давно, давно…

Эхо подтвердило. И… если уж оно настроено на беседу, если… разумное? Я не настолько революционно мыслю, однако… хуже ведь не будет?

…не будет.

Оно появилось…

…появилось. Возникло. Потом. Уже когда внизу не осталось живых. Оно было маленьким и охотилось на мелких существ, которые водились во множестве. Поскольку охота давалась легко, оно росло.

Расползалось.

Постепенно осознавало себя.

…э нет, не хочу я видеть, как нежить себя осознает. И зрелище, как медленно растворяется плоть горняка, мне тоже покоя душевного не прибавит.

…оно росло.

И по мере роста менялось. Оно съело и мелких тварей, и иных, покрупнее, оно… постепенно перестало нуждаться в плоти как таковой и ныне поглощало сырую силу. Вот только…

…внизу было скучно.

Пожалуй, именно так можно было интерпретировать эту эмоцию. Оно изучило все ходы и выходы, оно даже выглянуло наружу, но то, настоящее солнце, оказалось слишком злым. Оно спускалось и поднималось… и щиты, которые закрыли проход, на самом деле не удержали бы, пожелай оно выбраться, но…

…был периметр.

И договор.

Кем заключенный? Оно пыталось объяснить, но я так и не поняла: то ли гном, то ли некромант, то ли гном-некромант, получивший немалую силу, сумел как-то провести границу, через которую нежить не переступала. А взамен…

…я моргнула.

Если выберусь, точно статью напишу. Или две… с большой долей вероятности их объявят ересью, но это не так уж важно. Главное, мир должен знать.

И о подгорниках в том числе.

…ну, папенька, удружил… старый друг, не обидит… кого-то, может, и не обидит… мы с мертвым эхом вздохнули одновременно.

Спали мы в зале.

Раз уж Эхо утверждает, что иной нежити в округе не осталось, а само нас пожирать в обозримом будущем не планирует, то… почему бы и нет?

Заснула я мгновенно, стоило лишь закрыть глаза, и сияние солнцецветов попритихло, что было хорошо. Эль улегся рядом, обнял меня, а я не стала возражать, потому что вдвоем теплее и вообще… лучше, если в месте подобном рядом есть кто-то живой.

Снились мне апельсины.

Много апельсинов.

Очень много апельсинов.

Яркие оранжевые шары катились, собирались в пирамиды и рассыпались.

Они одуряюще пахли.

Были сочны и мягки.

И определенно, сладость, которую я помнила, помнила не совсем я. Вот на этом месте я и соизволила выпасть из странного сна в скучную действительность, где красок почти и не было.

— Слушай, — голос спросонья был сиплым, надсаженным. А волосы стояли дыбом. И пахло от меня… не апельсинами, определенно. — А у тебя тоже в голове апельсины?

— Шинемские, — уточнил Эль, потирая виски. — Оно их пробовало.

…пробовало, пробовало.

— …и полагаю, ему понравилось…

…понравилось, понравилось, понравилось…

Образ вспыхнул и погас.

То есть, нежить тоскует по апельсинам? А если…

Мы с Элем переглянулись.

— Слушай, — я осмотрелась. — А давай мы с тобой тоже… договоримся?

…договоримся?

…система водоснабжения, как ни странно, работала вполне исправно. Стоило наполнить кристаллы силой, и насос загудел, захрипели трубы, принимая воду. Ее поднимали откуда-то снизу, и тварь поспешно нырнула в камень, не желая пропустить этакое представление.

— Главное, чтобы фильтры не засорились, — меланхолично сказал Эль, постукивая по трубе, что характерно, инкрустированной янтарем. Труба зазвенела и выплюнула горсть песка.

Правда, вода тоже пошла.

Позже.

Грязная сперва, смешанная с землею и какой-то слизью, о происхождении которой задумываться не стоило. Но слизь иссякла, а вода…

Вода нам была нужна.

Мы пили из краника, вмонтированного в первую колонну. Как оказалось, внутренности их были пусты и являли собой сложные системы фильтрации, что характерно, с функциями самоочистки, которая включилась и заработала.

Строить гномы умели.

— Дальше вода обогащается минералами… запасы еще есть, это, полагаю, общественный сад Тирдаха…

Затерянного города, о котором сложено немало легенд?

Да быть того не может…

…может, может.

Тварь за очисткой наблюдала с немалым интересом. Ее и вода текучая не смущала, и солевые растворы она пробовала, правда, пришла к выводу, что вкус у них явно не тот.

— Мы проектировали не так много систем, и у каждой свои особенности, — Эль нежно провел по гладкой колонне. — Здесь использовался принцип платформ, накладывавшихся одна на другую. Это позволяло повысить полезную площадь… основные поверхности занимали травы…

Земля пила воду.

И я надеялась, что в ней уцелели семена. Я слышала, что семена могут переносить даже пожары. А нежить… нежить травой никогда не интересовалась. Разве что нынешняя, которая поспешно нырнула в землю. И перед внутренним моим взглядом вспыхнули сотни крохотных искр.

Уцелели.

Стало быть, шансы не так уж и плохи. И вообще…

…снилась мне Грета в белом платье, стоящая на горе из оранжевых апельсинов.

Утро — подозреваю, утром оно было условным — принесло новую головную боль. Нежить явно заглянула в мои сны, и теперь отчаянно желало узнать, зачем такое неудобное одеяние. Те, кто попадались ей прежде, носили вещи куда как попроще.

А платье понравилось.

И…

— Это свадьба, — сказала я, наблюдая, как Эль разгуливает по древней оранжерее. Он то и дело останавливался, запускал пальцы в землю и замирал, прислушиваясь к чему-то, мне явно недоступному. И я чувствовала, как тоненько звенит нить чужой магии.

Нежить тоже чувствовала.

И сдерживала себя, что похвально, дабы магию эту не сожрать. Уже ради этого стоило бы ей объяснить про свадьбу…

Я зажмурилась.

Итак, свадьба… это когда двое разумных существ разного пола… как это? А вот так, я женщина, а эльф — мужчина. И вместе у нас будут дети.

Сугубо теоретически.

Про теоретически Эхо не поняло, но детьми заинтересовалось.

Я и показала ей сперва орущего младенца, над которым склонилось поддюжины голов… потом измазанного кашей карапуза, эту кашу выплевывающего… на маменьку, естественно, прочие, наученные горьким опытом держались в отдалении. Или вот еще мальчишка с рогаткой у соседского окна…

…дети — это счастье.

Нежить недоумевала.

Но слушала.

А Эль, остановившись в центре зала, возложил руки на центральную колонну, украшенную пятеркой солнцецветов. Он прижался к ней и…

— Так вот, когда двое понимают, что жить друг без друга не могут, они… как бы заявляют всем вокруг, что принадлежат друг другу. Этот ритуал называется свадьба, — подозреваю, вслух разговаривать было совсем необязательно, но уж больно зловещей была тишина.

И есть хотелось.

Очень.

Остатки сухого хлеба мы догрызли еще вчера, а полоски вяленого мяса, захваченные скорее по привычке — хорошие у меня привычки, однако, — исчезли и того раньше. В животе урчало, а на душе скреблись кошки.

Кошку я тоже показала.

— Они приглашают гостей… — сам собой возник образ недавнего застолья. — И жреца…

…который осенял благословением мрачную невесту. Жених был тих и сосредоточен, морально готовился, полагаю.

— И радуются…

…бывшая подружка старательно улыбалась, но взгляд ее, не предвещающий ничего хорошего, то и дело останавливался на мне. Я улыбалась в ответ.

Сама пригласила.

— Потом они живут… вместе… долго, и если повезет, то тоже счастливо.

…с тихим шипением и острым каблуком, который впился в ботинок несчастного, заставляя того выпасть из полудремы. Глен терпел. И пытался притворяться, говорил что-то нежное, только слова невесту злили, и злость становилось трудно удерживать.

А я не понимала, да и по-прежнему не понимаю, в чем причина.

Да, я воспользовалась приглашением, но…

…она и вправду рассчитывала, что я буду играть сироткину роль? Хотела продемонстрировать моему бывшему, сколь мало он потерял, отказавшись от меня? Или не только и не столько ему?

Для чего нужен был спектакль?

Мы честно отсидели ту свадьбу.

И даже потанцевали… танцы я показала, мне не жаль. Тем более, что танцевал скорее Эль, а я так, старалась не оттоптать бедолаге ноги.

Нежить вздохнула.

И кажется, приобняла меня сочувственно. Ну или, что вернее, примеряясь, дабы сожрать.

Эхо возмутилось.

Ладно, ладно… свадьбы… в общем и целом… на свадьбах мне бывать не то, чтобы не доводилось, но вот гостем чтобы… была одна, в деревеньке Тихий стан, где был чудесный обычай вытаскивать столы с угощением на улице… вспомнились вдруг жареные куры и поросята, фаршированные гречкой. Гусиные ножки, в меду томленые… мутный самогон, пить который могли лишь местные и те покрякивали, оглаживали усы.

…пьянка.

Драка.

Песни до рассвета. Шмырлы, гонять которых меня наняли, но они, притихшие было, вдохновились пением и завыли… а там и упырек поднялся.

Или вот…

Мою ладонь пощекотало, а поскольку щекотать тут было некому, я вскочила и…

…травинка. Зеленая такая. Нарядная. Красивая. И главное, не одинокая. Из темной жирной земли, которая как-то вдруг утратила всякое сходство с прахом, выглядывали ростки.

Я присела.

Осторожно коснулась пальцами острой травинки. Надо же… а вот и красноватый стебелек то ли дерева, то ли куста, согнулся, застряв листьями в кожуре семени. И там еще один… другой…

— Эль?

Он не ответил.

Он покачнулся и осел… бестолочь ушастая. Клянусь, если мы отсюда выберемся, я сама его за эти уши оттаскаю, чтоб знал в следующий раз, куда лезет.

…Эль был жив.

Лежал себе тихонечко, дышал, хоть и слабо. А я пыталась напоить его. Еды у нас все еще не было, а без нее… сколько он сил вбухал?

Зелень росла.

Как сказать, росла… вот черные пятна затянуло зеленью газона. И трава рвалась ввысь, выстреливая тонкими метелками соцветий. Где-то торопливо, будто опасаясь, что, если промедлить, место займут, разворачивал колючие стебли шиповник. И вот уже белели первые цветы, очаровывая Мертвое эхо. А дальше поднимался тонкий хлыст молодого ясеня…

…и не только его.

На зов эльфийской магии откликнулись все, кто был жив…

…вот молоденькая березка звенит клейкими листьями. И рядом с ней спешно тянется к потолку дерево с угольно черной корой, которую щедро украшают колючки. Чуть дальше расползается по траве вьюнок, и алые пятна огнецветов спешат укрыться от постороннего взгляда.

Всего было много.

И… недостаточно.

Я вздохнула и пристроила голову Эля на колени, коснулась волос… обидно будет пропасть вот так, по глупости… нет, по умности пропадать тоже особой радости нет, но сейчас… что станет с Гретой?

Или… папенька ведь не бросит?

Надеюсь, что не бросит…

Гномы выплатят виру… как пить дать, эти засранцы привыкли откупаться от неприятностей, а значит, бедность ей не грозит. И вообще, сестрица у меня, пусть и с прибабахом, но не дура, сумеет устроиться. А вот маменьку Эля жаль… у нее ни сына, ни котика…

Маншул приоткрыл глаз.

Да, или он надеется… а почему бы и нет? Он ведь мертвый, ему ни вода, ни еда не нужны, а разлитой в подземелье силы хватит, чтобы подпитывать связку реанимирующих заклинаний. Только кое-что в структуре придется поправить.

Я и поправила.

А нежить, как показалось, запомнила.

Даже знать не хочу, будет ли она их использовать…

…будет, будет.

А теперь записка… коротенькая, но душевная… и чего пишут? Я вас люблю, душите гномов? Или… клок бумаги нашелся в сумке, и перо здесь же.

Итак…

Внизу Мервтое эхо.

Предупредить о таком стоит.

Я почесала себя за ухом, пытаясь выдернуть правильную мысль. Все же письмо мне давалось крайне редко…

…ага, если так?

Гномы приносят жертвы.

Мы в Тирдахе, восстанавливаем оранжерею.

…а заодно беседуем с нежитью. Но об этом писать не стоит.

Я скрутила листочек и, подумав, сунула маншулу в пасть. А что? Есть ему не надо, орать он не орет… всяко надежней.

— Иди, — сказала я, вздохнув. — Отнеси…

Кому?

В Гильдию? Письмо выкинут и забудут, а маншула упокоят, так, на всякий случай. Эльфячьей матери? До нее путь неблизкий и, сомневаюсь, что маншул его преодолеет.

Папеньку искать?

Грету?

Что-то есть у меня подозрения, что гномы появлению этого пропадальца рады не будут. Да и папенька… помнится, в прежние времена ему выдержки порой не хватало. Вдруг да начнет гномов обвинять, а те разобидятся и спровадят ненужных свидетелей прямиком в подземелья.

— Эльфу, — решилась я. — Найди кого-нибудь из ихней братии…

— Их, — просипел Эль, приходя в сознание.

— Их братии… и отдай.

…если получится.

Маншул махнул хвостом и исчез. А я посмотрела на жениха, выглядевшего именно так, как должен выглядеть эльф, в одиночку дерзнувший восстановить древнюю оранжерею.

— Жив?

— Как ни странно, — он сел и потрогал голову. — Я думал, будет хуже… все-таки… здесь… много энергии и… не знаю, как выразиться, она доступна. А потому…

…потому мы, быть может, не успеем умереть от голода. Вон то деревце, подозрительно напоминающее с виду яблоню, в цвету стоит. Этак пару часов и яблоки появятся.

…апельсины.

Экая настойчивая нежить.

Апельсины… а неплохо бы… я постаралась отрешиться от голода, но не получилось… апельсинку бы… круглую, оранжевую, с неровной корочкой, которая была бы мягка и плотна.

Отламывается кусочками.

А под ней тоненькая пленочка белая… она еще под ногти забивается, окрашивая их в оранжевый цвет. Запах апельсина стал почти явен.

И я ощутила в руке тяжесть его.

Сок, текущий по пальцам.

Мякоть…

…и сладость.

Сок был.

Тек по пальцам. И апельсин имелся. И… кажется, это уже галлюцинации, но пускай себе. Я разделила галлюцинацию пополам, и половину протянула Элю.

— Держи.

А он почему-то не удивился, но взял, предупредив:

— Косточки не ешь. Я не уверен, что здесь есть апельсиновые деревья.

Конечно.

Косточки я выковыряла и, подумав, сразу воткнула в траву. А они взяли и проросли, причем быстро так, будто только и ждали.

Галлюцинации, они такие, своеобразные.

Апельсин был именно таким, как должно, сладким, но с небольшой кислинкой, которая заставила меня счастливо жмуриться. И даже чувство голода попритихло, а на апельсиновых деревцах появились цветы…

— Знаешь, — я вытянула ноги, разглядывая еще одно чудо, — а здесь очень даже мило…

…мило, мило…

Деревца переплелись ветвями, сродняясь в некое подобие беседки. И стоило сказать, что смотрелась она по-эльфийски утонченной.

Извращенной.

Потому что листья у апельсиновых деревец были кленовыми, яркого алого оттенка.

— Бывает, — сказал Эль, поднимаясь на ноги. И руку протянул. Прислушался к чему-то. Кивнул. И сказал: — Я согласен.

На что это?

Я вот категорически против, потому что…

…поднявшийся откуда-то ветер закружил меня в вихре белоснежных лепестков. А они… это что, платье? Поверх моего запыленного костюма, который… белое, мать его, платье, из лепестков сотканное.

И смех нежити.

Апельсин у нее имелся. Теперь она хотела свадьбу.

…из подземелий мы выбрались.

Сколько времени прошло? Понятия не имею.

Но мы выбрались.

Была узкая дорога, пролегающая сквозь джунгли, ибо одной оранжереей Эхо не ограничилось, и весь общественный сад проклятого города зазеленел с небывалой силой.

Была река.

И древняя лодка, которая грозила рассыпаться от прикосновения, но спуск — удивительное дело — выдержала.

Узкая нора.

Кости под ногами.

Сокровищница, слегка запыленная, но меж тем роскошная… мы шли по золоту, и я любовалась переливами драгоценных камней, но почему-то не возникало ни малейшего желания взять хоть один.

…взять, взять…

Эхо следовало за нами.

Оно наблюдало.

Направляло.

И в тот единственный раз, когда камень вдруг обернулся хищным пожорником, просто выпило тварь, для упокоения которой требовалась полная звезда некромантов.

…взять…

Шепот раздавался в голове, и я… я смотрела.

На венцы, достойные любого короля, на ожерелья небывалой красоты и умопомрачительной стоимости. Что уж проще, сунь такое в карман и остаток жизни забот знать не будешь.

Россыпи колец.

Ковры из украшений, столь тесно сплетенных друг с другом, что они все вместе казались чем-то единым, неразделимым…

Я зачерпнула горсть черных алмазов и позволила камням падать сквозь пальцы.

— Спасибо, но…

…на них не было проклятья, того, которое можно было бы снять, пусть и изрядно попотев. Но сами по себе эти камни впитали боль и одиночество Тирдаха. А потому не стоило их трогать.

Просто не стоило.

И Эль был со мной согласен. А вот Эхо огорчилось…

…огорчилось, огорчилось…

Тогда я ее и заметила, тонкую былинку, протянувшуюся поперек древнего амулета. Золотая бляха, украшенная выводком огненных опалов была роскошна, как и все здесь, а вот былинка… полупрозрачное тельце, нити-корешки, которые торопливо обвили мой палец, словно бы растение — надеюсь, что это все же растение — опасалось, что мы уйдем, бросив его.

…эльфячьей маме подарю, если у меня не приживется.

Былинка быстро выплюнула ряд тонких стебельков, а после вовсе скрутилась в плотный шар.

Надеюсь, оно не хищное.

…хищное, хищное.

Что ж…

…тогда точно маме подарю.

Нежить, кажется, рассмеялась.

А мы все-таки выбрались, пусть последние часы пришлось ползти на четвереньках. Солнечный свет ослепил, а ветер показался упоительно сладким. Порыв его будто стер всю грязь и вонь подземелья, заставив нас очнуться.

И…

— Мы же никому не скажем? — без особой надежды поинтересовалась я.

Платье из лепестков апельсина дрожало на ветру, но осыпаться не собиралось. Оно вообще оказалось на диво прочным, любые дыры моментально срастались, грязь к нему не липла, а паутину, которой затянуло нору хода, платье, по-моему, просто сожрало.

Как-то вот…

— Боюсь, придется… — Эль щурился, глядя на солнце, и улыбался.

Так улыбался, что и мне захотелось смеяться.

Да что там смеяться: хохотать и плясать, кружится на этом треклятом камне, и плевать, что нависает он над пропастью и вообще… спуск выглядел весьма сомнительным. В том плане, что сомнительно было, что нам вообще удастся спуститься.

— Ты никогда не задумывалась, откуда берутся боги?

Я покосилась на своего… гм, мужа… надо привыкать, похоже… или не стоит? Его матушка, надеюсь, сумеет разрешить проблему…

…или нет?

Если вдуматься, Эль — не худший вариант.

И…

…платье у меня было, водопад из белых лепестков тоже имелся… музыка, звучавшая в голове и смутно так знакомая, будто кто-то взял мелодию и перепел ее на свой лад…

Кольца.

Правда, сплетенные Элем из двух стебельков травы, но, глядя на хрупкое свое платье — в столице за этакую красоту удавились бы — я испытывала некоторые сомнения. Вот сдавалось мне, что стебельки эти и огонь с водой выдержат, и проклятий пару в придачу, причем без особого для себя ущерба.

— Это Мертвое эхо…

— Уже нет, — он присел на валун и вытянул ноги, откинулся, опираясь спиной на заиндевевшую скалу. — Оно… уже разумно. И способно к разговору. Оно осознало себя. И осознает мир вокруг. Оно обладает силой достаточной для воплощения…

Это он про апельсины, да?

— Созданное им несет отпечаток… высшей силы, — Эль поднял на ладони кружевной подол.

— То есть, мы встретили бога?

— Пока еще нет. Но уже скоро… еще несколько тысяч лет…

…что ж, у эльфов свои понятия о скором. Я же перевела разговор на то, что меня беспокоило именно в данный момент:

— Спускаться как будем?

А Эль стянул с шеи шнурок с лиловой бусиной и, смутившись, пояснил:

— Внизу она не сработала бы… сила другая.

…ага, понимаю, почти божественная.

Эль протянул руку.

…а вот предупредить, что точка переноса на его особняк настроена, не удосужился.

…светлорожденная леди Алауниэль пребывала в весьма смятенном состоянии духа, что с ней в последнее время происходило непозволительно часто. И ныне причиной тому было не только исчезновение сына, чье неподобающее поведение вышло за рамки разумного, но и внеурочный визит свекрови.

Леди Алауниэль подозревала, что визит этот вовсе не случаен.

— Лето здесь жаркое, — в третий раз сказала она, старательно улыбаясь и наполняя хрупкую чашку цветочным чаем. — К тому же человеческие города так тесны… неудобны… право слово, мне жаль, что вы проделали весь этот путь…

…леди Эрраниэль чай пила.

И смотрела этак, снисходительно. Отчасти именно ее взгляд, который напоминал леди Алауниэль, что она вовсе не так уж идеальна, и заставил ее некогда поспособствовать отъезду семьи из благодатных земель…

…благо, леди Эрраниэль была не в том возрасте, чтобы любить путешествия. А пребывавшая в сени Вечного леса свекровь была вполне себе терпима.

Редкие же визиты следовало просто пережить.

— Что-то Торви выглядит бледновато, — сказала свекровь с упреком. — Похудел…

Упрек леди Алауниэль проглотила со всем возможным смирением. Лишь вздохнула:

— Он слишком увлекается работой.

— Дорогая, — снисходительно произнесла свекровь, соизволив пригубить чая, — нельзя мужчинам позволять увлекаться чем-то… они же, право слово, как дети… к слову о детях. Где мой внук?

Леди Алауниэль открыла рот, чтобы сказать… нет, не ложь, это право слово недопустимо: лгать любимой — а как иначе? — свекрови, но… в общем, что-то да сказать, когда сторожевой периметр дома содрогнулся, изогнулся и лопнул. Конечно, плетения восстановились почти мгновенно, однако это «почти» не укрылось от внимательного взгляда леди Эрраниэль.

— Тебе стоит больше внимания уделять вопросам безопасности. Все же вы живете среди людей… вот в Вечном лесу…

…про Вечный лес она могла говорить долго и с немалым удовольствием, всякий раз перемежая рассказ вздохами, взглядами, преисполненными печали, и скрытыми упреками: сколь жестоко было со стороны леди Алауниэль уезжать куда-то, отрывая от матери единственного сына.

— Бабушка! Ты приехала! — Тири смахнул с уха липкую паутину. — Я так рад…

— Мы все рады, — в сторону произнесла леди Алауниэль. — Безумно…

— …ты как раз вовремя…

Он вытолкнул вперед свою девицу, еще более заморенную и чумазую, нежели обычно. Облаченная в нечто, вида преудивительного — будто тончайшее кружево набросили поверх невероятно грязной, драной одежды — она выглядела именно тем, кем являлась: человеком.

— …знакомься, — Тири положил руки на плечи девицы, и платье, от которого разило незнакомой силой, шелохнулось. — Это Юся. Моя жена…

…леди Алауниэль прикрыла глаза. В присутствии свекрови и сознание не потеряешь, будет потом двести лет изводить намеками на слабое здоровье.

— А мальчик-то вырос, — заметила леди Эрраниэль со странной усмешечкой. — Поздравляю.

Кого именно поздравляли, леди Алауниэль не сочла нужным уточнять.

А человечка, икнув, должно быть, осознала глубину своего падения… сиречь, вышину взлета, сунула руку в карман и вытащила нечто крохотное.

— А это вам… — сказала она, раскрывая ладонь. — Подарок…

И не иначе, чем пережитым шоком, нельзя было объяснить, что леди Алауниэль покорно протянула ладонь, в которую упал махонький полупрозрачный шар. Правда, он моментально развернулся и…

…эти полупрозрачные, будто вырезанные из драгоценного камня, стебли. Тончайшие листья, преломляющие свет. И махонькие, с булавочную головку, бутоны.

Быть того не может…

…они исчезли. Или считались исчезнувшими еще в незапамятные времена, да и тогда были редкостью.

Они селились в глубинах гор.

Или в подземельях, отмеченных силовыми аномалиями.

Они… являли собой воплощенную частицу бога, во всяком случае, так считалось. Правда ли это, леди Алауниэль не знала и проверять не собиралась. В конце концов, какая разница? Главное, теперь в ее доме появилось собственное сокровище.

— А ты мне горных эдамантов не дарила, — с нескрываемым упреком произнесла свекровь. Но в кои-то веки леди Алауниэль ее не услышала.

Я забралась в гамак, который удивительным образом возник во дворе, не иначе, как в знак траура по моей особе, и закрыла глаза.

Хорошо.

Тепло.

Шелестит малина. И платье мое, превратившись в некое подобие шали, свесилось с гамака, норовя дотянуться до глянцевых листьев и синих ягод. Малина дразнилась.

Платье…

…ночью оно сожрало любимую мою рубашку, заняв ее место на плечиках. И вот даже цвет сменило, правда, менее кружавчатым не стало, поэтому подмена не удалась.

Я ругалась.

Грета просила отщипнуть кусочек.

Платье дрожало и притворно роняло лепестки, которые тут же возвращались к основной массе. А потом взяло и растеклось шалью. Что ж… вечера холодают, и шаль мне пригодится.

Дома было…

…не так.

И я ведь предполагала, что из Северного кряжа мое семейство, вдруг ставшее слишком большим для этого дома, выпустят. Проводили с почетом и соболезнованиями, мне даже медаль вручили.

Посмертно.

Крупную такую, но, как выяснилось, позолоченную. Оно и верно, каждой жертве по золотой медали — этак и разориться недолго. Но медаль я оставила. Буду любоваться в приливах меланхолии…

Я качнула ногой, и малина попритихла. А за забором затаилась темная тень. В доме же что-то гремело, звенело и…

— Вечер д-добрый, — Эль тронул старую яблоню, к стволу которой прикрутили гамак. — Т-ты не б-будешь возражать, если я завтра п-перевешу его? Ей неудобно.

Если неудобно, то да…

— Перевешивай, — я снова качнула ногой, но гамак, пойманный малиной, не шевельнулся. Платье же застыло, притворяясь обыкновенной шалью.

Он кивнул.

И протянул леденец на палочке. Петушок. Красный. А хвост и гребешок сусальным золотом покрыты… я такие когда-то любила.

Давно.

В детстве.

— Спасибо, — во взрослом состоянии грызть леденцы было как-то не очень удобно, но с другой стороны, кого мне стесняться? И я зажмурилась, пробуя петушка. Было страшно, что вкус у него изменился. Но нет, такой же сладкий.

Такой же…

— Маншула нашли… п-патруль… з-завтра доставят.

Я кивнула и попросила:

— Записку пускай…

— Н-нам п-придется дать п-показания… б-будет разбирательство.

…и гномы попытаются представить дело несчастным случаем. Вот только сомневаюсь, что у них выйдет: уж больно расстроенной выглядела моя свекровь после нашего рассказа. Стало быть… пусть разбираются, главное, чтобы вниз не лезли.

Не стоит отвлекать богов от игрушек.

— Я с-слышал, что твоя с-сестра уезжает, — Эль устроился на клубке малиновых ветвей. — Х-хорошо тебе.

Подхалимка.

— Все еще воюют? — поинтересовалась я.

Он с горечью кивнул и пожаловался:

— Вчера п-пытались р-решить, к-какими д-должны быть наши п-покои… и б-бабушка сказала, что останется на п-пару н-недель. Или м-месяцев.

С ее приездом бедолага стал заикаться больше. Вот что забота родственная с людьми делает.

— Сочувствую… а Грета — да, собирается… говорит, что на время… хочет с остальной семьей познакомиться. Братья там… и у Бжизека мастерская, его уважают… он предложил ей свое дело открыть. Она же алхимик и вообще…

Грета плакала.

И растирала сопли. Извинялась. Обнимала меня. Она думала, что я умерла. Не верила, конечно, но все равно думала. Ей было грустно. Она не могла находиться в этом доме, а папа… и теперь вот… нет, она счастлива, что я жива, и вообще…

…гномы сволочи, и она больше никогда ни на одного гнома не глянет.

Грета клялась, что никуда не уедет, разве что поглядеть на дом Бжизека, что она вернется ко мне… но мы обе знали правду.

— А это кто? — Эль вытащил из рукава второй леденец. — М-мне в детстве з-зап-прещали ч-человеческие с-сладости.

Я вздохнула.

И шлепнула тонкую ниточку из белых лепестков. Конфета моя и только.

Тень же, о которой спрашивал Эль, решилась-таки пересечь линию забора к огромной радости колючек. Малина застыла, притворяясь обыкновенным кустарником, и тень, совершенно осмелев, нырнула в кусты. Задребезжали струны лютни.

— Ты так прекрасна… и так опасна…

Могучий бас заставил мое платьице замереть, а у меня едва петушок из руки не выпал. Завыли соседские собаки, то ли подпевая, то ли умоляя заткнуться.

…во тьме сияешь.

Любви не знаешь.

— Поклонник, — вынуждена была признаться я. — Когда Грете про нас сообщили, она немного… разозлилась…

…и приложила несчастного то ли сковородкой, то ли кочергой, то ли шляпной коробкой, набитой подарками.

…тебя люблю, алмаз куплю…

Бедолага надрывался, собаки подхватывали… распахнулось окно, но гном был уже учен, успел отступить, и ведро ледяной воды пролилось на малину.

…выглянь в окошко…

— Дай мне по рожкам… — мрачно произнес Эль. И вздрогнул. — П-прости… с-сочинилось… в с-стиле.

Кажется, я дурно на мужа влияю.

С другой стороны, вокруг слишком много желающих повлиять хорошо. Этак, глядишь, и заболеет.

Окошко меж тем распахнулось настежь к преогромной радости гнома, который в это окошко запустил огромным букетом. Надеюсь, не розы…

— Я тебе! — рык Бжизека заставил воющих собак заткнуться.

Значит, розы.

— О, прекрасная Грета… расскажу по секрету…

Хлопнула дверь, и гном поспешил ретироваться: к близкому знакомству с папенькой он, похоже, морально готов не был. А из окна выглянула Франечка и громко закричала:

— Юся, иди кашку кушать!

Собаки вновь взвыли. Папенька добавил пару оборотов из тех, что хорошо откладываются в памяти, а Грета, зуб даю, розами занялась…

Семья, чтоб ее.

— Завтра уже уедут, — сказала я, откусывая петушку голову. — И скучать не буду.

Наверное.

Почти.

Разве что самую малость. Я ведь привыкла к тишине…

— Юся, кашка стынет!

— Юська! — Гретин вопль заставил белые лепестки встопорщиться, и шаль стала в два раза объемней.

— Кашку будешь? — меланхолично поинтересовалась я. А Эль вздохнул и сказал:

— Буду. Д-дома… б-бабушка учит м-маминого п-повара п-правильно г-готовить… з-здоровую еду.

Еще более здоровую, чем прежде?

Он подал руку, помогая выпутаться из гамака, и спросил:

— А м-можно я у тебя п-поживу? П-потом, когда они уедут? А то… б-бабушка н-носочки вяжет… и… я п-посуду мыть умею.

…что ж, посуда — это аргумент. И вообще родному мужу помогать надо. А что до остального…

— Юся! — бас папеньки вновь заткнул всех окрестных кобелей, кроме гнома, отбежавшего на довольно приличное расстояние и теперь, к превеликой радости соседей, горланившего песню о великой Гретиной красоте. — Кашка стынет…

…родственники, мать их.

И кашка.

Кашка — это серьезно.