Глава 42. Павел

— Как уволили?! — не мог я поверить, слушая её расстроенный тихий голос.

— Очень просто и быстро, Паш. Из университета тоже выгнали. По звонку Когана.

— Ну а тому, конечно, приказал Пашутин, — выдохнул я.

 «Сука! Вот сука! Я же его собственными руками придушу», — метался я как раненый зверь по гостиничному номеру, переваривая последние новости.

Картины одна кровавее другой мелькали перед глазами. И та, где дубовый череп Пашутина разлетается на куски, нравилась мне больше всех.

— Паш, да ну их всех на хрен. Пусть варятся в своём говне и дальше, как хотят. В эту сраную клинику я всё равно не вернусь. А работу найду.

— В этом я даже не сомневаюсь, — вдоволь набегавшись, упал я на диван. — Сомневаюсь, что тебе нужна эта работа. Мне больше твою докторскую жалко. Столько труда, столько лет учёбы.

— Зато у меня теперь долгожданный отпуск, — улыбнулась она. Но я был уверен, что сквозь слёзы. — Буду ездить с Машкой к родителям на дачу и ждать тебя. А потом можем полететь куда-нибудь, как ты хотел, и мне не придётся ни у кого отпрашиваться и ждать летних каникул. Представляешь?

— С трудом, — улыбнулся я, но только чтобы её подбодрить. Сжатый до побелевших костяшек кулак, ритмично стучал по кожаному подлокотнику. «И это, сука, стук твоего поминального барабана, старый ты козёл, — злился я. — И если думаешь, что я это так оставлю, то сильно ошибаешься. Очень сильно». А вслух сказал: — Боюсь даже и представить, что я приеду, а тебе с утра никуда не надо. Мечта, а не жизнь.

— А у тебя как дела?

Хреново, моя родная. Чертовски хреново. Но это всё пока неважно, подождёт.

— Терпимо, — резко сев, я открыл ноутбук.

— Получилось ещё сколько-нибудь акций купить?

— Совсем немного, — открыл я сайт продажи билетов. — Это очень медленный процесс, Эль. Заведомо медленный. Не потому что неэффективный, а потому, что именно так и задумано.

— А как задумано? — кровать заскрипела под тяжестью её тела, отдавшись в моём теле горячей волной. Больше всего на свете я бы сейчас хотел быть рядом с ней. Обнять, утешить.

«Это тоже будет. Будет, родная моя. Но я найду способ более действенный, чтобы высушить твои слёзы. Постараюсь найти», — смотрел я билеты на Чикаго.

— А задумано, — щёлкал я по клавишам, ориентируясь на время, что завтра с утра у меня ещё здесь в Лондоне важная встреча. — Задумано выкупать акции у мелких акционеров крошечными пакетами. По пять, десять, максимум пятьдесят штук.

— Зачем?! — удивилась она.

— Ты прям как мой финансовый директор, — засмеялся я. — Может, мне тебя взять на его должность. Мне кажется ты даже понятливее. А заодно и твою проблему с работой решим.

Она тоже засмеялась.

— Я ещё можешь пугать мной своих сотрудников. Я ведь при необходимости и в проктолога переквалифицироваться могу. Чуть чего не так — ко мне в кабинет.   

«Ну вот, моя девочка, так уже лучше», — обрадовался я, что она уже и смеётся, и шутит. И подтвердил покупку билета.

— Так и зачем такими маленькими пакетиками-то акции покупать?

— Затем же, зачем и выплачивать дивиденды мелким акционерам. Чтобы не оставлять людей без дополнительного дохода. Вложения в акции порой куда эффективнее, чем в недвижимость.

— Правда? А я, дурища, всё на квартиру копила. А надо было в акции, в акции вкладывать. Не, не гожусь я на должность твоего финансового директора.

— Роман Александрович? Вы? — удивился я, а потом усмехнулся. — Не поверишь, он тоже копит на квартиру. — И даже не соврал, только не стал уточнять, где. — Так что не отмазывайся. Финансовый директор он и должен быть предсказуемым и удерживать меня своим прагматизмом от необдуманных поступков. Но иногда и он бессилен. Например, когда я решаю, что могу у каждого из почти тридцати тысяч акционеров выкупить немного акций по удвоенной цене. И они не останутся в накладе, и я наберу недостающие до контрольного пакета три процента. Так честнее, понимаешь?

— Нет. Сегодня не понимаю. Сегодня я вообще ничего не хочу слышать про честность. Её не бывает, — зевнула она.

 — Тогда это о перспективах. Когда думаешь не о моментальной выгоде, а о людях, которые владеют акциями, их семьях, детях, внуках. Лояльность сотрудников и авторитет всегда зарабатываются трудно, зато потом работают намного успешнее и эффективнее. Ну как это вижу я. Ты там ещё не заснула?

— Уже почти, — улыбнулась она. — Но я тобой горжусь. Честно.

— А я тебя люблю, — улыбнулся и я. — Хотя нет, вру. Я тебя очень сильно люблю. И невыносимо скучаю. Спокойной ночи, счастье моё!  И ни о чём не переживай, мы со всем справимся.

— А ты спать не собираешься?

— Мне ещё нужно немного поработать. Подготовиться к завтрашней встрече. Ну а там видно будет. До связи! Поцелуй там за меня Матрёшку.

— Обязательно. Люблю тебя, — прошептала она и отключилась.

Я отложил телефон и потёр виски. А я так рассчитывал на эту поездку.

Да, покупать небольшими пакетами, дорого — это правильный, хорошо продуманный и рассчитанный на долгосрочную перспективу шаг. Но не тогда, когда до собрания акционеров меньше полутора месяцев, а у меня на хвосте свора голодных собак. Поэтому я надеялся перекупить те самые два процента, что болтались мёртвым грузом у собственника из Лондона. Но чёртов сэр Грегори сказал, что ему уже сделали предложение и куда интереснее моего, но дал мне время подумать до завтрашнего утра.

Интереснее, чёрт побери!  Интереснее, не выгоднее! А что интересного я могу предложить этому любителю овсянки, туманов над Темзой и мускулистых парней? Уж точно не свою задницу.        

Я измучился, пытаясь понять кто и что мог предложить ему за акции. Пролистал тонны страниц в поисках чего-то, чем его можно было заинтересовать. Но всё это было глупо, потому что всё, что я мог ему предложить, он и сам мог купить. Разве что усыновить его. Выросший без родителей, он унаследовал их состояние, но во всех интервью говорил, что отдал бы всё, чтобы они были живы. Но никто не бог.

С этими дурными мыслями я и уснул в халате перед ноутбуком на диване.

А проснулся от звонка в дверь.

Едва разлепив один глаз, я её распахнул. И моментально прозрел.

— Какого чёрта! Ты что здесь делаешь?   

И это всё, что я запомнил: Юлия Владимировна в халатике на голое тело с победной сияющей улыбкой на губах и протянутой ко мне ладонью.

Я думал так бывает только в кино. Поскользнулся, упал. Очнулся, гипс…

Но, честное слово, лучше бы я очнулся как мумия по макушку в гипсе, чем в постели голый рядом с Юлькой.

— Привет, коть, — потянулась она довольно. Как обычно потягивалась после бурной ночи, как довольная нагулявшаяся кошка.

С её ноги на меня таращился череп с выползающей из пустой глазницы змеёй — прозванная мной «Песнью о Вещем Олеге» татуировка, — а мне до ужаса, до тошноты, до слёз, чёрт побери, хотелось заново уснуть и проснуться… вчера.

— И не надейся, что ничего не было, — правильно оценила она мой окаменевший вид. — И оставь надежду что-нибудь вспомнить, — выскользнула она из-под одеяла.

Как была, голая пошла к своей сумке. Достала сигареты и, снова завалившись рядом со мной, закурила.

— Это номер для некурящих.

— Фу, какой ты зануда. На, — кинула она мне телефон. Мой телефон. — Освежи память.

Нет, нет, нет! Я не хотел это включать. Я не хотел это видеть! Но палец сам скользнул по иконке видео. И меня оглушил звук.

— А-А-А! Аа-а-а!

Мне хватило пары секунды, да что там, доли секунды, чтобы понять, насколько всё, что она сказала, было правдой.

— Вот так же поступили и со мной, — выпустила она дым в потолок, явно метя в датчик дыма, но было слишком высоко. — На том видео, что ты мне вручил лично в руки.

Оглушённый, раздавленный, убитый я не мог ничего сказать.

 — Понимаю, что ты чувствуешь, — ободряюще похлопала она меня по ноге и подтянулась повыше к изголовью. — Знаешь, что такое «бурунданга»? А «дыхание смерти»? — она смотрела так, словно ждала ответа. — Теперь знаешь. Его привозят из Колумбии. Страшная штука. Называют ещё наркотиком изнасилований. Дунул в лицо порошок, или подсыпал в напиток и всё, делай с человечком что хочешь. Он будет всё понимать и делать то, что ты ему скажешь. А потом ничего не вспомнит. Классно, да?

— Охрененно. Ну и что дальше? — так и сидел я, не в силах не только пошевелиться, но даже сбросить её руку со своей согнутой ноги. Голова болела невыносимо. Перед глазами всё плыло. И единственное что мне было понятно — это смысл её протянутой к моему лицу ладони, когда я открыл дверь. Значит, у неё на ладони был порошок, который она потом дунула мне в лицо. — Чего ты хочешь?

— Ты же знаешь, правда? — усмехнулась она.

— Понятия не имею. Видео тебе отдали. Акции принадлежат отцу. Замуж ты за меня никогда по-настоящему не собиралась, — я едва сдержал стон, упираясь затылком в стену. — Что тебе надо, Юль?

— А если я скажу: сделать больно женщине, что тебя забрала. Очень больно. Ты мне поверишь?

— А-А-А! — сначала я заорал от боли, а потом только понял, что она затушила о мою ногу окурок. — Сука! Ты охренела что ли!

Одним взмахом я вбросил её с кровати. И когда она отлетела, ударившись о тумбочку, и распласталась на полу, только тогда испугался.

Я сейчас всё воспринимал как в замедленной съёмке. Сначала делал, а потом думал.

— Ты жива? — спрыгнув с кровати, я с ужасом подумал, что так и убить могу. Помог ей сесть. Ожог болел нестерпимо. И убедившись, что она просто ударилась, хромая, ушёл в ванну, прихватив телефон.

Господи! Я словно проснулся в каком-то дурном, очень дурном кино. Но пока по ноге, смывая вплавившийся в кожу пепел текла ледяная вода, я пытался дозвониться Эльвире.

— Алло! — ответила она с пятого или шестого гудка.

«Слава богу! — выдохнул я. — Слава богу! Это видео она ещё не видела». И улыбнулся.

— Привет! Это я.

— Привет! Как ты сегодня? — там, в её жизни бубнил телевизор, уверен: мультики. Я даже увидел сидящую перед ним Матрёшку, так явно, что закусил губу.

Господи, последний раз я плакал, наверно, в детстве.

Но сейчас я плакал. Эта психованная сука разрушила всё. Всё!

— Так твоя встреча? — спросила моя снова ускользающая Мечта.

«Чёрт, встреча!» — машинально дёрнулся я. И тут же осёкся: какая на хер встреча. Какое мне дело до всего этого, если в моей жизни не будет их с Матрёшкой.

И надо было ей рассказать, всё, самому, вот прямо сейчас, как есть. Иначе потом будет хуже, сто крат хуже. Меня подвесят за яйца, а если она узнает не от меня, то уже и не поймёт, и не простит. Никогда.

Но как рассказать?

— Алло, Паш? Ты меня слышишь?

— Да, моя родная.

— А чего молчишь? Я спросила: как твоя встреча?

— А сколько сейчас времени?

— Времени? — удивилась она. — У меня час дня, у тебя на два часа меньше, одиннадцать. Ты говорил у тебя встреча с утра. Паш, у тебя всё в порядке?

— Нет, — еле слышно прошептал я.

— У тебя там вода течёт?

— Да, — я машинально кивнул и закрыл кран. — Уже не течёт.

— Подожди, я тоже окно закрою, совсем плохо тебя слышу. Такой шум на улице. Дождь.

— У нас тоже дождь, — выдохнул я.

У неё и правда стало тише. А я думал, всё это у меня в голове.

— Вот теперь рассказывай.

Наверно, она закрыла и дверь, села на кухне, потому что телевизор тоже стих.

— Я проспал встречу, Эль. И я проснулся… не один.

Эта пауза показалась мне вечностью. Пауза, во время которой она, наверно, обдумывала разные варианты.

— С Юлькой? — наконец сказала она, угадав с первой попытки. А вот я бы ни за что не догадался.

Я кивнул, но она услышала даже кивок.

— Почему я не удивлена?

Её тяжёлый вздох. Мне словно воткнули в грудь нож и проворачивали.  

— Я ничего не помню, Эль. Ничего. Только как открыл дверь и увидел её. Всё.

— И где она сейчас?

— Где-то ещё здесь. Наверно, будет выдвигать какие-то условия.

— А я получу красивое видео? Что-то знакомое, — хмыкнула она.

— Говорит, с ней поступили так же.

— Тогда пусть не старается, плевать на её условия, — она снова тяжело вздохнула и замолчала.

— Эль, — прошептал я, слыша, чувствуя, понимая, что она плачет. — Прости.

— К сожалению, не могу… не могу тебе сказать, что мне всё равно. И не знаю, верю ли я тебе. И как верить. Просто дай мне время…

— Конечно. Да. Я понимаю, — кивал я как китайский болванчик в опустевшую трубку.

Не помню, как положил телефон. Не видя куда давлю, включил воду. Не чувствуя, что она ледяная, встал под душ. И не понимая сколько времени прошло, так и стоял.

Пока не заледенел в кость. И не протрезвел.

— Ты куда? — переполошилась Юлька. Приложив ко лбу лёд, завёрнутый в мою футболку, она сидела с телефоном перед меню, явно решив заказать поздний завтрак.

— У меня дела, — стуча зубами от холода, натягивал я одежду. — А точнее самолёт, — сбрасывал на ходу в сумку разбросанные вещи, зарядки, бумаги, носки.

 Я ничего не могу исправить. Но я могу сделать, что хотел. Что должен.

— Я вообще-то не закончила, — Юлия Владимировна перегородила мне дверь.

— Сочувствую, — отодвинул я её самым немилосердным образом.

И нетерпеливо нажимал и нажимал на горящую кнопку лифта, поглядывая на часы, когда, недовольно стуча пятками, словно вколачивая их в пол, она подошла сама. Как была, ни в чём, только в татуировках.

— И что, даже не хочешь выслушать?

— Нет, — уверенно покачал я головой и тут же ощутил саднящую боль от ожога. — Ты сказала достаточно. Я всё понял.

Лифт блякнул, сообщая о прибытии. Двери открылись. Я вошёл.

Но она дождалась, пока двери начнут закрываться, а потом только поставила между ними ногу.

— Хочешь сказать, что и сейчас тебе по хрен? — с вызовом посмотрела она на меня.

— Знаешь, на одну короткую секунду, когда узнал, что это Эльвира вытащила тебя из передряги, я подумал, что ты умеешь быть благодарной. Что хоть раз в жизни способна ответить добром на добро. Зря подумал.

Она шагнула в лифт.  

— Куда ты в таком виде?  

— Расслабься, всего лишь на свой этаж, номеров рядом не было, — хмыкнула она и нажала на кнопку.

В кровавом мареве перед глазами я представил, как голыми руками отрываю ей голову. Слышал, как хрустят шейные позвонки. Видел, как она валяется на полу сломанной куклой, а я перешагиваю через её бездыханное тело и ухожу.

На самом деле она просто вышла, словно и не заметив, как два японца, увидев обнажённую девушку, забыли, что им надо ехать. Дверь начала закрываться.  

— Я умею быть благодарной! — крикнула она. — Умею!

Но я уже ни во что не верил.