Глава 24

Плохо мне становится на следующий день. Сколько ни пытаюсь собраться с силами — ничего не выходит. Меня мутит, низ живота стискивает, как при схватках, голова кружится так, что когда я поворачиваюсь к кулеру, чтобы набрать воды, в глазах темнеет.

— Осторожно! — рявкает Победный и резко дёргает меня на себя, чтобы я не растянулась прямо в проходе. Я на миг, кажется, даже теряю сознание. — Саша! Ну-ка посмотри на меня! Ты меня видишь?

— Всё в порядке. Не тряси меня.

— Не трясти?! — Боже, почему он орёт? Орёт, будто ему и впрямь не всё равно. — Так, ладно, — ведёт по густым чёрным волосам. — Трясти не буду. А вот Ремиш я позвоню.

— Не стоит, правда…

— Стоит! Тебя нужно показать врачу. И спорить не смей.

Спорить я бы не смогла, даже если бы очень постаралась. Да и зачем? Ехать далеко не придётся. Елена Васильевна Ремиш, мой гинеколог, принимает в соседнем корпусе. Под давлением Борьки соглашаюсь пройти чек-ап. В конце концов, по-женски со мной и впрямь что-то неладно. Месячные — не месячные, ПМС — не ПМС.

— Может, так начинается ранний климакс? — высказываю равнодушное предположение.

— Больше похоже на беременность. Ты делала тест?

— Что? — опираясь на локоть, я привстаю в кресле, широко открыв рот.

— Матка увеличена и в тонусе. Сейчас сделаем тест. И УЗИ…

— Нет! Нет, зачем?

— Чтобы подстраховаться. Если это беременность, то кровянистые выделения могут быть весьма неприятным сигналом.

Елена Васильевна отходит. Я опускаю ноги с подколенников. Те, будто ватные, шлёпаются вниз. А дальше всё как в густом тумане: тест, датчиковое УЗИ.

— Не нравится мне это. Давай так: я прямо сейчас поднимаю тебя в отделение патологии, ты звонишь счастливому папаше, он привозит тебе всё необходимое и…

— Нет!

— Нет?

— Нет никакого счастливого папаши. Это ошибка. Одна большая ошибка. Простите… — я хватаю свои вещи и начинаю торопливо одеваться. Осознаю ли я до конца, что делаю? Наверное, да.

— Ты не понимаешь. Выкидыш может случиться в любой момент!

— А может, я только этого и хочу?! — ору, нелепо застыв с одной ногой, вдетой в брючину.

— В таком случае я бы рекомендовала прервать беременность. Но и это лучше сделать под наблюдением.

Слова Елены Васильевны для меня как холодный душ. Прервать беременность… Это ведь что-то немыслимое. Такой вариант я не рассматривала даже в восемнадцать. А теперь, спустя двадцать лет, он кажется единственно верным. Боже мой!

— Н-не могу. У Котьки завтра операция, я н-не могу. Может быть, потом.

— Саша, у тебя есть человек, который за тобой приглядит? С кем ты сюда приехала?

— С Победным, — отмахиваюсь. — И не волнуйтесь, доктор. Я одна не останусь.

Вру! Вру безбожно. Потому что я одна уже очень и очень давно.

— Если кровотечение усилится — обязательно обращайся в больницу! Звони мне, если понадобится, в любой момент.

Я хладнокровно киваю. Подхватываю сумочку и ухожу. Борис вышагивает туда-сюда по коридору, вдоль стены, завешенной информационными стендами.

— Ну, что сказал доктор?

— Что всё нормально.

С губ Победного срывается вздох неприкрытого облегчения.

— Тогда что с тобой? Как она это объясняет?

Я, хоть убейте, не могу об этом говорить. Желая поскорей покончить с неприятным разговором, я выдумываю то, что ни один мужчина в здравом уме не захотел бы обсуждать.

— Она это объясняет ранним климаксом.

— Чего? — как я и ожидала, Победный растерянно хлопает ресницами.

— Раним климаксом. Так ты отвезёшь меня? Или мне вызвать такси?

— У тебя климакс? Тебе же тридцать девять!

В его голосе звучит неприкрытое обвинение. И от этого мои онемевшие губы растягиваются в улыбку. Кажется, ещё чуть-чуть — они лопнут от натуги, и брызнет кровь.

— Ну, тридцать девять — это всё-таки не девятнадцать, как твоим подружкам.

— Господи! Ты ещё долго будешь мне это вспоминать?!

— Ты прав. Глупо это. И вообще не имеет значения. Так ты отвезёшь меня? Я хотела собрать кое-какие вещи. Ну, знаешь, на случай, если мне придётся остаться с Котькой подольше.

Не дожидаясь ответа, я обхожу Победного по дуге.

— Саша!

— М-м-м?

— Всё же будет хорошо, правда?

Борька-Борька… Как тебе, наверное, невыносимо знать, что ничего от тебя не зависит!

— Обязательно, — вымученно улыбаюсь я. Живот сводит новый острый спазм. Господи боже, так не должно было быть. Не я должна была носить ребёнка Олега. За что ты так с нами? За что… Это же совершенно невыносимо. Болит. Как болит…

— Я поднимусь. — неуверенно замечает Борис, когда мы паркуемся у моего дома.

— Нет! Не надо. Я не очень хорошо себя чувствую. Встретимся завтра. В больнице.

Захлопываю дверцу машины прежде, чем он успевает мне возразить. Поднимаюсь в пустую квартиру. Олег сегодня дежурит у Котьки — я остаюсь один на один со своей болью. Ложусь, обхватив руками низ живота. К чему жизнь меня не готовила, так это к тому, что в один день я могу потерять сразу двух своих детей. Если только бог, в которого я уже, наверное, и не верю, не ограничится одной жертвой. Я знаю, кто ею станет. Определённо не моя девочка… Не Котька. А этот… неожиданный пришелец, что растёт внутри. Как же хорошо, что я не знаю, мальчик это или девочка. Не знаю, на кого он похож. Не представляю, как бы сложилась его судьба. Как бы он улыбался и к чему бы имел способности. Так гораздо легче отпускать.

На же, возьми! Вот моя жертва…

Будто в ответ на мои мысли, живот перехватывает острый болезненный спазм. Можно выпить какое-то обезболивающее, но я специально не делаю этого. Пусть. Если я это заслужила — не надо поблажек.

Не знаю, сколько бы я так лежала, если бы у меня не зазвонил телефон.

— Давид Ефимович…

— Привет, Саш. Как ты? Какие новости?

— Новости такие, что я прикидываю в уме, насколько надёжен крюк, на который крепится люстра.

Наверное, я переборщила с откровенностью. Не знаю, меня не хватает на то, чтобы анализировать сказанное. В любом случае после короткой паузы Гройсман уверенно заявляет:

— Я сейчас подъеду.

— В этом нет необходимости, — шепчу я.

— Я сейчас подъеду, — отрезает тот, прежде чем отбить вызов. А ещё через сорок минут Давид Ефимович и впрямь появляется на пороге моей квартиры.

— М-да… — комментирует, смерив взглядом мою сжавшуюся фигуру.

— Боюсь, я и чувствую себя так, как выгляжу. Так что зря вы приехали. Из меня не выйдет приличной компании.

— Если бы мне нужна была компания, я бы поехал с мужиками порыбачить.

— Зачем же тогда вы здесь?

— Затем, что ты чувствуешь себя так же плохо, как выглядишь. Где у тебя чайник?

— А что?

— Да ничего. Ты усаживайся, я сам всё приготовлю.

— Мы будем пить чай?

— Я — так точно. А ты будешь рассказывать…

— Рассказывать? Но о чём?

— Обо всём, что с тобой происходит.

И знаете, что? Я рассказываю. Всё как есть. Не щадя себя и не пытаясь произвести впечатление. Следуя за ним, за каждым его вопросом, смысл которых мне не всегда понятен. Я не понимала, как мне нужно высказаться, пока Гройсман не предоставил мне такую возможность. Когда я замолкаю, окончательно измученная, в комнате становится совсем темно. Почему-то никто из нас не додумался включить свет. А может, не захотел, понимая, что в темноте гораздо легче выворачивать душу.

— Не понимаю, зачем вы со мной возитесь.

— Вдруг ты мне нравишься?

— Может быть. Но вы также понимаете, что это ни к чему не приведёт.

— На чем основаны такие выводы? — как будто бы оживляется Давид Ефимович.

— На том, что со мной всё сложно, а вам это даром не нужно.

— Выходит, не я один психолог?

— Выходит так, — мой голос совсем слаб.

— Но дружбу-то никто не отменял, помнишь?

— Так мы друзья?

— Почему нет? Раз уж ты настолько неудобна для необременительных отношений.

Вымучиваю из себя улыбку в ответ на его подкол.

— Тогда ладно.

— Ну, раз мы всё решили, я, пожалуй, пойду. И, кстати, твой гинеколог прав. Тебе лучше бы тебе лечь в больницу.

— Ничего со мной не будет. Я сильная.

— Как ты знаешь, и сталь ломается.

Гройсман уходит, велев мне напоследок звонить, если почувствую себя хуже. Я послушно киваю, хотя знаю, что вряд ли на это пойду.

Ближе к ночи из больницы возвращается Олег. Я с тревогой, как пугливый заяц, вслушиваюсь в тишину, но, слава богу, ему хватает ума не трогать меня сейчас. Бессонная ночь сменяется серым туманным утром. Ночь в душе не рассеивает ни-че-го. Я спускаю ноги с кровати. Смотрю на алый педикюр — где-то я вычитала, что когда всё вокруг рушится, важно держаться заведённых ритуалов. Педикюр раз в месяц, маникюр — два, и спортзал трижды в неделю.

— Саш, я приготовил омлет!

Не уверена, что смогу съесть хоть кусочек, но, придерживаясь выбранной роли, с благодарностью киваю.

— Спасибо. Я только умоюсь.

Встаю. Спазм прошивает поясницу, я не могу сдержать болезненного стона.

— Эй! Ты в порядке?

Нет. Во мне погибает твой ребёнок.

— Да.

Я, наверное, могла попробовать его сохранить… Но, во-первых, он вряд ли имеет право на жизнь. А во-вторых, никто мне не позволит иметь и то, и другое. И Котьку, и малыша, имени которому я не придумаю. Не знаю, почему во мне живёт абсолютная уверенность в этом.

Я меняю прокладку, старательно отводя взгляд от бурых капель крови. И завтракаю, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимания.

— Всё будет хорошо, правда? — спрашивает Олег, зажав в побелевших пальцах приборы.

— Конечно. Котька поправится. И ты увезёшь её в Нью-Йорк, как вы всегда мечтали.

— Мне предложили место в одной классной фирме.

— Серьезно? Это чудесно…

— Ты действительно веришь в то, что это случится? — Олег сидит, опустив голову. Я не вижу его глаз, лишь макушку, а о его напряжении сужу по застывшим, будто камень, плечам.

— Ну конечно, — я позволяю себе немного ласки в голосе. — А теперь давай поторопимся. Я хочу повидать Котьку перед операцией.

Повидаться с дочерью мне удаётся, а поговорить с ней — не особенно. В её палате куча народу. Все что-то делают, переговариваются, обсуждают. Котька выглядит ужасно напуганной прежней собой. Мне в этом видится добрый знак. Я улыбаюсь, несмотря на то, что боль внизу живота становится нестерпимой.

— Вам следует выйти.

Я заторможено киваю, иду к дверям, но вспомнив, что забыла поцеловать Котьку, бегу обратно. И чувствую, чувствую, как внутри что-то обрывается. И вытекает из меня тёплым.

— Вам нехорошо?

— Все в порядке.

Всё-таки выхожу. Осторожно, по стеночке, бреду к туалету. Смываю слёзы, струящиеся по лицу. Подставляю пульсирующие запястья под студёную воду. И тихо-тихо задушенно вою. Кто бы мне сказал, сколько я так простояла? И сколько бы простояла ещё, если бы меня не потеряли.

— Александра Ивановна! Там вас все обыскались.

— Что-то случилось, да? Операция пошла не по плану?!

— Да она даже не началась. Идите… Вам всё расскажут.

Проклиная про себя медсестру за это никому не нужное нагнетание, обхожу её по дуге и выскальзываю за дверь. В коридоре перед операционной пусто, хотя ещё совсем недавно здесь сидели и Олег, и Победный, и даже Алла Сильвестровна, которая приехала, несмотря на наши уговоры поберечься. Лечу мимо медсестёр:

— Королёв где?

— У себя.

Несусь дальше, толкаю дверь в кабинет.

— Что случилось? Почему вы здесь? Почему всё отменилось? Ей стало хуже, да? Ей стало хуже…

— Нет. В том-то и дело, что нет. Если наши последние результаты верны, всё как раз наоборот.

— Что вы хотите сказать?! — кричу я, хватаясь за сводящий болью живот. Тёплого становится больше… Больше.

— Очень похоже, что мы имеем дело с самым настоящим чудом.

— Что? Вы издеваетесь, да? Борь… Они издеваются? Это жестоко!

— Да нет же, милая. Просто опухоли больше нет.

— То есть как это — нет?

— Была. А сейчас нет. Вообще ничего, похожего на опухоль.

— Это правда? — подлетаю к Денису Николаевичу. Как последняя истеричка хватаю его за грудки. — Это правда? Вы совершенно уверены?

— Мы делаем новые дополнительные тесты. Но пока очень похоже, что рак исчез. Будто его и не было.

Я бы не поверила в такое. Да-да, ни за что бы не поверила. Если бы не эта оторопь в голосе Котькиного лечащего врача.