Условия

Все мы бражники здесь, блудницы,

Как не весело вместе нам,

На стенах цветы и птицы

Томятся по облакам

Ты куришь черную трубку

Так странен дымок над ней,

Я надела черную юбку,

Чтоб казаться ещё стройней.

Анна Ахматова 1913 г.

Она стояла и смотрела на отражение двух переплетенных тел, стоны крики, вздохи … Она смотрела и ничего не чувствовала, совершенно ничего … она тихо выскользнула из квартиры, хотя занятые друг другом любовники и не заметили как тихо закрылась дверь.

Кира Алексеевна Холодкова сидела в пустынном сквере на лавочке и ничего не чувствовала. Ее план по европейскому браку только что дал крен. А она совершенно ничего не чувствовала. Только что она застала своего жениха с какой-то бабенкой и ничего, ни ревности, ни злости, ни боли, только безразличие и немного брезгливости, словно это ее совершенно не касалось. Ее голова была совершенно ясной, и дальнейшие действия быстро выстраивались, Кира достала лэптоп и по привычке все записала. Что ж значит не судьба ей стать замужней дамой, а так хотелось порадовать мать, что мечтала об этом уже много лет. Не судьба. Попрощается и дальше, планов много, этот не основной.

Кира не привыкла писать прощальные письма, да и прощаться особо было не с кем. Иван был первым ее долгосрочным приобретением, они строили планы совместное будущее, прекрасно понимая, что каждому из них дает этот союз, никаких чувств, только статус — покупка квартиры, семья, приемные дети и уютное предсказуемое сосуществование дальнейшие пятьдесят лет, такой стабильный европейский брак с продуманным брачным контрактом.

«Здравствуй, Иван, через три дня истекает срок аренды квартиры и тебе лучше подыскать новое жилье, я больше не намерена содержать тебя. Прощай»

Иван в ярости смял записку. Она не могла уйти, он не может расстаться с уже ставшим привычным образом жизни — комфорт, сытость и достаток, эта дойная корова идеальна для роли жены, так просто она от него не уйдет, она глупа и влюблена в него как кошка, через пару дней остынет и приползет на коленях.

Кира смотрела на себя в зеркало и любовалась собственным отражением, шопинг удался на славу, теперь можно вечером пойти кутить. Она отвезла покупки в новую старую квартиру, и долго рассматривала их, примеряла, комбинировала. Как давно она не позволяла себе такие бессмысленные траты, как приятно было купить себе что-то красивое и вознаградить себя за работу, за терпение.

Холодкова залегла в горячей ванне и наслаждалась лаской пушистой пены и тонким запахом шампуня. Как ей стало легко без Ивана — не нужно было ждать его, готовить для него, слушать его, восхищаться им, можно встречаться с любимыми подругами, не думать о том, что нужно отложить как можно больше денег на квартиру, что обязательно должна соответствовать его запросам. Это Иван мечтал о квартире в Москве, Кирина подмосковная квартира его не устраивала и не соответствовала его статусу делового успешного человека, а квартира, которую долгие годы снимала Кира, он считал слишком тесной, а она не хотела иметь квартиру в Москве, для нее это был город-работа, ей удобней и привычней было снимать жилье, тем более что особых материальных затруднений она не испытывала. Она не согласилась продать квартиру, сдала свою квартиру в Люберцах, и все вырученные деньги уходили на оплату съемной квартиры вместе с частью ее зарплаты. Сейчас вдалеке от Ивана она поняла, какой удобной была. Кира не понимала, почему так долго держалась человека, который даже не был ей интересен. Просто привычка идти до конца, во всем и это извечное ДОЛЖНО — все замужем и ты должна, все родили и ты должна, все в колодец и ты.

Многочисленные родственники «переживали» за бедную Киру и немного успокоились с появлением Ивана в ее жизни. Она прикрылась им от их многоголосых наставлений, поучений и сочувствий и платила за эту видимость семьи, только измены ранее оговорены не были. Больше всего ее задел даже не сам факт измены, по большому счету ей было плевать на это, а то, что Иван привел любовницу в их общий дом, неуважение было для нее намного значительней, чем измена. Он был красив, и с ним было нестыдно показаться на встречах, на переговорах, раутах. Не получилось у нее европейского договорного брака. Да и брак ей не очень-то и нужен. Только теперь опять ее будут теребить родственники, желающие добра. Жаль, что мама и сестра далеко.

Много лет назад они продали мамину и бабушкину квартиры в центре Москвы, и купили старинный особнячок в пригороде Брюсселя, Ольга Ивановна, мать Киры, почти всю жизнь проработала в консульстве в Бельгии, то, что осталось, была положено на счет и проценты покрывали расходы на содержание дома. Кира много и часто путешествовала, но это было связано с ее работой и невинным хобби. Ольга Ивановна познакомилась с Марком Ларсем, эмигрантом из СССР, и вот уже семь лет счастливо живет в браке с довольно состоятельным человеком. Сестра Киры Елена с мужем Сергеем, давно жила в США и возвращаться не собиралась, хотя ее письма и телефонные разговоры всегда были полны иронии относительно отсутствия смекалки у этой нации. И Ольга Ивановна и Елена сходились в одном, что лучше русских мужчин нет, но вот нашу родину лучше любить из далека, а то она может с легкостью раздавить тебя и не заметить. Родственники, считавшими себя обделенными благами, выработали для себя отношении к Кире как к ущербной, вот бедненькая и мать и сестра устроились, а она прозябает, да ещё и одинокая. Ей давно хотелось отправить их далеко и надолго, но дипломатия, впитанная с молоком матери и воспитанием бабушки этого не позволяла, и она в очередной раз запасалась терпением.

Кожа на пальцах сморщилась, и пора была покидать жаркую купель. Кира вышла из ванной комнаты и голой прошлась по комнате, капельки воды стекали на пол и оставляли мокрые лужицы, но сейчас это ее не заботило. Кожа с приятным покалыванием высыхала, и она старательно втирала увлажняющий крем. Черное шелковое белье приятно ласкало тело, она старательно натянула чулки со стрелкой, надела платье в стилизованное под 20–30 годы с открытыми руками, глубокими вырезами, заниженной талией, облегающие бедра с подвижным нижним краем юбки-годе, остроносые туфли. Черные волосы уложены волнами и заколоты шпильками сзади. Глаза подведены черным карандашом, на веках растушеваны темно-серые тени, губы темно-бардового цвета. Через полчаса за ней должна была заехать Мирослава и отвезти ее в прекрасное далёко — в загородный закрытый ресторан в общество всесильных и всемогущих. Мирослава была первоклассной модисткой или как сейчас принято называть дизайнером, она обшивала почти все современное высшее общество и благодарные клиентки часто приглашали ее на всевозможные пати. Сегодняшняя вечеринка по замыслу хозяйки должна быть пронизана духом Голливуда 20-30-х годов.

Мирослава часто шила для Киры «по строй дружбе», они познакомились десять лет назад, когда Холодкова искала, кому могла бы пристроить горы материала, отрезов, кружев, оставленных ей бабушкой в наследство. Бабуля всю жизнь собирала всевозможные ткани в надежде, что хоть у кого-то в семье руки наконец-таки вырастут из положенного места, но надежды не оправдались. Ткани, натуральные и очень дорогие, Елизавете Ивановне привозили со всех концов света, она долгое время работала секретарем при важном чиновнике в Министерстве иностранных дел, многие знали о ее «слабости» и пытались проложить «шелковый путь» в кабинет начальника, что часто удавалось. После ее смерти Кире досталась трехкомнатная квартира в Люберцах, одна из комнат была полностью заполнена всевозможными материалами, кое-что Кира оставила себе, но большую часть решила отдать в хорошие руки. Одна из приятельниц Елизаветы Ивановны и привела Милославу к Холодковой, Мила пропала для общества на несколько недель, вся без остатка погрузилась в прекрасный мир тканей и кружева. Так и стала они подругами…

Звонок отвлек ее от воспоминаний. Мирослава была в ярко-голубом платье, такого же кроя, ее ярко-рыжие волосы стали ещё ярче на фоне платья.

— Готова.

— Всегда готова.

Они выпорхнули из подъезда, такси быстро поехало по свободным дорогам. Весь пусть они дурачились и рассказывали анекдоты, истории, подпевали радио. Настроение было хорошим, давно они не были так свободны. Загородная усадьба, преобразованная в элитный клуб, приветливо распахнула им свои двери. Большинство женщин были одеты а-ля Мэрилин Монро, в стиле 40–50 годов, а духе двадцатых годов прошлого века только Кира, Мира и ещё пара дам, мужчины в строгих смокингах и экстравагантных костюмах. Пространство большого зала было затемнено, небольшие столики, немного задымленное, создавалась иллюзия, словно ты оказался в парижском кафе начала века, небольшой оркестр играл фокстрот, профессиональные танцоры развлекали публику. Киру и Мирославу проводили за отдельный столик, официант принес шампанское. Некоторых танцоров Кира знала, они были из клуба, где уже много лет Холодкова занималась бальными танцами. Вечер не пройдет зря, она хоть потанцует в свое удовольствие, последние два месяца она не занималась танцами.

— Мирослава мы сегодня будем звездами танцпола.

— С чего вдруг?

— А ты, что ослепла, вон Игорь, Славик, Николай, Ян, Ирина, Света, Люда и многие другие или ты собираешься сидеть?

— В такой компании нет.

— Но сначала мы выпьем для пластичности и раскованности, и ты мне расскажешь последние новости, а тебе последние сплетни света и полусвета. С чего начать?

— С Ивана, он тебя искал?

— Пытался, на работу приезжал. Но охранники его выгнали. Да он мне не нужен, только зря столько времени на него потратила.

— А как же семья, брак?

— К черту, у меня есть работа, есть друзья, теперь будут случайные любовники, и никто не будет превращать мою жизнь в накопительство. Поедешь завтра со мной за машиной?

— А квартира?

— Ты же знаешь мое отношение к квартире в Москве, я не хочу связывать себя имущественными обязательствами с этим городом, а в нашей стране, чем меньше имеешь, тем крепче спишь.

— Если бы Иван знал сколько ты реально зарабатываешь, он бы повесился от сознания того какой кусок упустил.

— Да, уж, но ты же прекрасно знаешь, что больше половины уходит на поддержание нужных связей. А Иван, он прошлое, за машиной поедем?

— Я что ты решила купить?

— Внедорожник Лексус.

— Очень женственная машина, а почему не танк?

— Я бы с удовольствием, только не продают. Хотела кабриолет, но это не для нашего климата, а я слишком много разъезжаю, чтобы экономить на своем комфорте.

— Нормальные люди больше зарабатывают на работе, а ты на хобби.

— Если я сделаю свое хобби работой я стану желчной и подозрительной, это все хорошо в маленьких количествах, они заразны.

Кира уже начала пританцовывать, ощущение свободы опьяняло и хотелось веселиться. Мира исчезла на время, одна из заказчиц утащила за вой столик. Кира смотрела на танцующих, некоторые танцоры ее узнали, скоро она сможет утолить свою жажду движения. Официант принес странные записки с цифрами, какие-то Кира зачеркнула, к каким-то подрисовала нули или поставила свою цифру, может это массовая лотерея или экстрасенсы будут угадывать цифры? Все бумажки она отдала официанту. Мирослава вернулась.

— Ты пропустила

— Что?

— Не знаю, принесли бумажки с цифрами, но я там поисправляла, наверное, сюрприз или лотерея.

— И какая самая большая сумма?

— Пятьдесят тысяч, а что?

— Во столько оценили ночь с тобой, и что ты сделала?

— К этой бумажки нолик подрисовала, а в остальных поставила суммы от трехсот тысяч, какие-то зачеркнула.

— Будем надеяться, что никто не отдаст за ночь с тобой полмиллиона.

— Я продешевила, если бы знала, то все нули бы на бумажке не разместились. Сейчас пойдем танцевать, к нам идут Ян и Николай.

Девушки танцевали и танцевали, словно и никого не было вокруг, да и назвать танцами топтание или откровенный стриптиз у Киры язык не поворачивался. Танец это отношения мужчины и женщины, страсть, ненависть, боль, любовь, нежность, но для него нужны двое.

— Как Лера?

— Родила не так давно, сына Андреем назвал.

— Замечательно. Давненько я не танцевала.

— А что мешало? Приятно танцевать с хорошей партнершей, а не с ломакой, изображающей из себя Айседору Дункан.

— Ты же знаешь сейчас в почете стрип-дэнс, хотя, что может быть эротичней румбы и сексуальней танго, возбуждающей пасадобля, не говоря уж о воспламеняющей латине. Сейчас дотанцуем румбу, и я немного отдохну, но ты мне обещал танго.

Пластичная румба продолжалась, восхитительная музыка звала за собой, Кира медленно подняла ногу, Николай перехватил ее тонкую щиколотку и провел языком по подъему, мелодия закончилась. Это платье не было предназначено для таких па, поэтому желающие могли в подробностях рассмотреть ее чулки и белье, но Кире было на это плевать, танцы были для нее лучшим лекарством от бренного мира. Они с Мирославой вернулись за столик, несколько подарочных бутылок шампанского поджидали их, официант опять принес бумажки, но Кира и Мирослава отказались от щедрых предложений.

— Нас здесь уже ненавидит половина женщин.

— Только половина, ты нас так низко ценишь.

— Я думала, что после твиста, когда все желающие могли увидеть наши ножки и чулки, ничего интересного не последует, но твоя румба и эффектный выпад ноги, это нечто.

— С хорошим партнером и шкаф затанцует, а мы с тобой не первый год занимаемся бальными танцами и можем позволить себе танцевать прилюдно, не заботясь о мнении других. У меня еще танго по плану на вечер. Жаль королевство маловато, я бы с удовольствием квикстеп прогарцевала.

— Вместо того чтобы завлекать мужчин, мы выделываем па.

— А самое хорошее во всем этом, что сегодня нам действительно не нужны мужчины, а их это и заводит.

— Ну, я бы не отказалась от бурного секса.

— Так бери любого.

— И возьму. И тебе советую.

— Обдумаю, может после танго. Надо осуществить давнюю мечту и поехать на Венский бал.

После непродолжительного отдыха они опять танцевали. Когда началась латина, танцпол заполнился парами, ведь почему-то все решили что достаточно посильней трясти задом и сделать пару приставных шагов и это танец. Мира и Кира наблюдали за всем этим с усмешками. Официант наполнил бокалы и положил рядом с Кирой записку. Холодкова развернула листочек и порвала, несчастные кусочки она отправила в пепельницу.

— Что там?

— Цифра, полмиллиона.

— Серьезно?

— Да. Но это все игра.

— Не скажи, но думаю лучше тебе слинять отсюда, пока не поздно.

— Согласна, пойду, попудрю носик и не вернусь.

Кира ушла в дамскую комнату, а оттуда через небольшой холл выскочила на улицу, привратник пропустил ее через кованые ворота. Ночь была теплой и звездной, она провальсировала на дороге. Настроение было замечательным. Она набрала номер такси и вызвала машину. Обещали приехать через полчаса. Около нее остановилась машина и дверь открылась.

— Прошу.

— Нет, я жду такси.

Но кто-то ее довольно грубо затолкнул в машину. Она разглядывала «гостеприимного» хозяина, мужчина лет тридцати пяти, с суровым лицом и неулыбчивыми глазами, его нельзя было назвать приятным, сила, исходящая от него подавляла. Они несколько минут рассматривали друг друга, никто не хотел начинать первым, положение уже становилось смехотворным, и Кира сдалась.

— Что это значит?

— Хочу обговорить детали нашей сделки.

— Не поняла?

— Вы назначили цену, я согласен.

— Это недоразумение. Я не знала, что эти бумажки являются ценниками, меня сюда пригласили в качестве массовки для кучности. Я приношу вам свои извинения за доставленные неудобства, и могу оплатить потраченное на меня время.

— Что за чушь, — мужчина подозрительно прищурился.

— Это правда. Я приехала сюда приятно провести вечер, а не в поисках спонсора. В зале полно красивых женщин и они с радостью за меньшие деньги согреют вас этой ночью.

— Хотите больше?

— У вас нет таких денег. И в отличие от оставшихся в зале, я могу позволить себе не переступать через себя и спать с тем с кем сама захочу.

— Это вы так думаете.

— Угрожаете?

— Понимайте, как хотите. Но мы еще все это обсудим.

— Не думаю, мое такси приехало, спасибо за содержательную беседу. Прощайте.

Ей разрешили покинуть машину, и она беспрепятственно села в такси. Угораздило же, ещё легко отделалась, не пришлось помощь вызывать, лицо этого «покупателя» было ей смутно знакомо, но вот где она его видела, вспомнить не могла, значит, информация не была ценной. Тут она ошиблась, если бы она вовремя вспомнила, где его видела, многих проблем бы просто не возникло.

Охранник обыскивал, его рука проникла под юбку и пробежала по внутренней стороне бедра, он выпрямился, самодовольная улыбка не сходила с его лица, колено Киры согнулось и метко ударило по самому дорогому для мужчины месту.

— Простите, рефлекс, как только под юбку лезут, колено непроизвольно бьет. Вы бы еще обувь на тротил проверили как в аэропорту.

— Разувайтесь.

Кира всегда забывала, что с тупыми исполнителями шутить нельзя, они все так и сделают. Она смотрела, как ее несчастные лодочки обследовали со всех сторон, тонкий каблук не выдержал приложенных к нему усилий и треснул.

Саврасов Константин Михайлович наблюдал, как в сопровождении его охраны к столику приближается Холодкова Кира Алексеевна. Он был терпелив и привык получать то, что хочет.

— Сняли обувь в знак протеста?

— От знакомства с Вами, Константин Михайлович, сплошные убытки. Ваша доблестная охрана сломала мне каблуки, разыскивая в моих туфлях тротил. А для детонации, я, наверное, должна была высекать искру пятками.

— Я же говорил, что мы все ещё обсудим.

— Вы терпеливый, подлый и очень неприятный в общении человек.

— В ваших устах это комплимент. Обсудим детали.

— Обсудим. Предлагаю сделку. Вы составляете в покое фирму, а я сообщаю Вам кто и как украл у вас около ста миллионов рублей.

— Если у меня кто-то и ворует, моя служба безопасности все выяснит. Мне это не интересно, я могу оставить в покое фирму, но на других условиях.

— Вы же прекрасно знаете, что я не завишу материально от работы, уволюсь, найду другую. Или вы будете уничтожать всех моих работодателей?

— А как же совесть? Она вас не будет мучить, что из-за вас Шефа уничтожат?

— Какая совесть? О чем вы? В кругах, с которыми работаю, этого понятия в принципе не существует. Люди хорошо меня знающие называют сукой.

— Обдумайте все, как следует, у вас нет покровителей моего уровня. Вы соглашаетесь быть моей любовницей — фирма в целости сохранности, люди не будут искать себе новое место работы, а как бонус я подкину выгодный контракт. Всего лишь сделка.

— Мы разговариваем на разных языках.

— Раз уж не договорились, может пообедаем?

— С вами только ужин, обед нужно делить с другом. Счет за туфли пришлю.

Она встала и пошла к выходу, босиком. Мрамор ступеней холодил ступни, асфальт за день нагрелся как сковорода, и несколько метров до машины предстояло пройти по грязной раскаленной поверхности. Она была уже около машины, когда ее окликнули.

— Привет, сучка.

Зря она обернулась, зря, за «приветствием» последовал удар и она, падая, ударилась лицом о боковое стекло машины, ударилась сильно, из носу потекла кровь, а пред глазами засверкали искры. Но больше ударов не последовало. Ее подняли и куда-то понесли, она открыла глаза и успела увидеть, как Иван убегает от охранников Саврасова, сам же Константин Михайлович отнес ее к своей машине и уложил на мягком диване. Расторопная обслуга из ресторана соорудила компресс из полотенца и льда, и Саврасов водрузил его на лицо Киры. Ну что за день — каблуки сломали, лицо разбили, она все же умудрилась порезать ноги об осколки на бордюре.

— Вы как?

— Нормально, минут через пять компресс можно будет убрать и кровь перестанет идти. Я вас и машину не испачкала? Я оплачу чистку.

— Глупости. И часто на вас нападают?

— Сегодня впервые. Я больше как-то сама налетаю, нос это мое слабое место.

Она почувствовала, как руки Константина полезли под юбку.

— Что вы делаете?

— Хочу посмотреть порезы на ногах, чулки мешают. У вас сейчас совсем не сексуальный вид, похоти вы не вызываете, а насиловать не мое хобби.

— Я сама.

— Сама, сама, получили уже по носу, сама.

Саврасов стянул чулки, внимательно осмотрел ступни, осколков не было, но порезы все равно лучше обработать, он осторожно смазал их антисептиком, подул на порезы, когда Кира дернула ножкой, а потом все же поддался искушению и погладил голень, кожа была нежной и теплой. Константин вытер кровь с ее шеи, подбородка. Кира села все ещё закрывая лицо компрессом.

— Я пойду.

— С компрессом на лице? Хотите на столб налететь?

— Не хочу вас пугать, может вы натура впечатлительная.

— Разбитые носы меня не пугают.

— А где моя сумка?

Саврасов отдал сумку и она, повернувшись к нему боком, все еще прикрываясь компрессом, извлекла зеркальце и влажные салфетки. Нос немного покраснел, но не распух, на скуле проступил синяк, Кира старательно вытерла следы крови, растекшийся туши. Вид был не таким ужасным, как она предполагала.

— Все не так страшно. Обивку я все же умудрилась испачкать, да и ваш пиджак. А за мой костюм Мирослава меня прибьет.

— Вы его знаете?

— Знаю, бывший жених.

— У вас плохой вкус.

— А если я выберу вас, он улучшится?

— Я не бью женщин.

— А я бью, и женщин, и мужчин в ответ. Сегодня явно не мой день, с вами не сторговалась, каблуки сломали, лицо разбили. Вызову такси, а то ещё машину разобью.

Зря она это сказала, ох зря. Константин видел, как плечи Киры начали трястись, потом она начала истерически хохотать. Он обернулся и увидел картину, столь потрясшую Киру — ее Лексус протаранил Мерседес.

— Константин Михайлович, выпить есть?

— Что желаете?

— Желаю что-нибудь покрепче, но придется отказаться, сейчас с ГИБДД разбираться, со страховой компанией, до угла меня довезите, я обувь и одежду куплю, а, то мое кроваво-босоногое появление может быть неадекватно воспринято.

— С машиной я всё решу. Что вам из крепкого — водку, виски, коньяк, бренди, абсент?

Кира задумалась, но не о выборе спиртного, как странно слышать «я всё решу» последние лет пятнадцать она всегда всё решала сама, свои проблемы, чужие проблемы, и никто никогда не пытался ей помочь, даже просто передвинуть стол или отнести коробку с документами, это слишком мелочно для великих умов. А сейчас чужой человек, которому она ещё и нахамила, хочет решить ее проблему. Непривычно это и странно. Вот Ильин ждал, что она по мановению руки решит все вопросы с налоговой инспекцией, с арбитражным процессом, ведь у нее были связи. Эти связи помогли выяснить, кто всё это затеял, но вот решить эту проблему связи не помогут. А проблема сидела перед ней и ждала ответ о спиртном. «Водку, виски, коньяк, бренди, абсент? Бренди. Может не надо? Надо, а то сейчас от вида своей машинки в депрессию впаду. Бренди, значит бренди».

— Бренди.

— А я с вашего позволения виски.

Саврасов разлил спиртное, Кира мелкими глотками осушила свой бокал, этот напиток так не пьют, нужно наслаждаться букетом, смаковать, но состояние не располагало к созерцанию.

— Куда мы едем?

— Ко мне.

— Не помню, чтобы мы об этом договаривались.

— А мы с вами вообще ни о чем не договаривались.

— Остановите машину.

— Я собираюсь провести с вами приятный вечер, выпить, обсудить детали сделки и только.

— Меня немного пугает формулировка «приятный вечер», что она в себя включает?

— Только платонические чувства.

— Меня начинают терзать смутные сомнения, что это ваших рук дело.

— Нет, я поступил бы более изящно — в вас бы въехал ролс-ройс или бентли, а не мерин.

— И бил бы меня не Иван, а Микки Рурк.

— Охрана у меня свое получит, они должны были вас до машины довести.

— А шансы выпрыгнуть на ходу и оторваться от вас и вашей охраны есть?

— Нет, двери заблокированы. Да и на ненормальную вы не похожи, чтобы на скорости прыгать.

— Вы меня плохо знаете, я псих, такое могу выкинуть, что у окружающих волосы дыбом.

— Я знаю о вас все, даже ваши налоговые декларации видел.

— А я ваши нет, какой ужас. И где налоговая тайна, и где защита моих прав на неприкосновенность личной жизни. Ладно, хватит глупых выкриков толпы, а то, я не знаю, в каком государстве живу. Если вы все обо мне знаете, тогда я не понимаю, что вы ко мне пристали.

— Вы хорошо танцуете, ваша румба потрясла до глубины моего воровского сознания.

— Воровского?

— В нашей стране же все богатые люди — воры.

— Тогда уж умные воры и трудоголики. Остальных давно пристрелили или в тюрьму определили.

— Еще бренди?

— Да.

Второй бокал был лишним, наступила состояние наплевания, когда всё равно, что будет дальше, что было, что есть. «Да и не ела ещё с утра ничего, пить не надо было, и ехать никуда не надо было, и встреча эта совершенно ненужная. Да не надо было пить. Вот и мысли не те в голову лезут». А тепло алкоголя уже разлилось по телу и стало так уютно в салоне автомобиля. «И что это за машина? А какая разница, удобно, уютно, красиво и ничего не болит». Боль вернулась, когда нужно было покидать машину, порезы на ступнях хоть и были неглубокими, неприятных ощущений добавили. Но больше пары шагов ей делать не пришлось, дальше ее понесли.

— Не надорветесь? Может охране меня доверите?

— Уже доверил, теперь вот на руках носить надо.

— Да я могу и сама идти.

— Ваше «я сама могу» уже обсуждали.

— Появился сильный мужчина, и я должна сложить лапки и больше не взбивать масло.

— Не верите, что мужчина способен защитить?

— Почему же, то, что он считает своей собственностью до последней капли крови, но также может и уничтожить то, что ему принадлежит или уже не принадлежит, или просто как низшее существо или как отслужившую вещь. А мне почему-то достаются те, кто с радостью едет на моей крепкой шее.

— Плохо ищите.

— А у нас проблема с мужиками в стране, поэтому третий сорт не брак.

— Могли бы за рубежом присмотреть.

— Не, я за поддержку отечественного производителя.

Кажись и дошли — просторная гостиная, кожаная мебель и окна во всю стену, а за ними парк. Холодкова был опущена на диван, который тут же поглотил ее в свою мягкость. Кира осмотрела свои ступни и пришла в ужас, с такими грязными ногами ее бабушка бы даже на порог не пустила, не говоря уж о диване. Настроение ухудшилось и стало себя очень жалко, вместо амазонки-воительницы, побитая подзаборная девка, даже слезы к глазам подступили от невыносимой жалость к себе любимой. И захотелось утешения. Зря она выпила, зря вот уже и жалость пошла.

— Болят?

— Нет, просто очень уж грязные, я как-то босиком отвыкла ходить, непривычно.

— Здесь много ванных комнат, можете воспользоваться.

— А это не будет слишком…

— Не будет, хозяин дома всё вам разрешает, я с ним договорился.

— Тогда ведите меня туда.

И он отвел. Ванная комната? Комнатища, а ванной можно было плавать, хозяин дома сам ей всё включил, даже пену вылил собственноручно. Наверное, растерянность на ее лице была столь очевидна, что Саврасов решил не издеваться над ней и сделал все сам. Кира сидела в ванной, пена вокруг приятно шелестела, вот оно счастье.

— Нравится?

Кира чуть из ванны не выпрыгнула, как вернулся Саврасов, она не слышала, и его голос стал для нее громом среди ясного неба.

— Да.

— Вот вам халат.

— А где мой костюм?

— В химчистке, завтра утром будет как новый.

— Утром?

— Утром, вас на работу отвезут. Приставать я к вам не буду, если сами не захотите. У меня две сестры и иногда они здесь ночуют, так что халат не с любовницы.

— А я и не спрашивала, чей он.

— Но подумали.

— Да, я и забыла, вы же все обо мне знаете по моим налоговым декларациям, там же все мои мысли изложены.

— А что не так?

— Не так, я подумала, что если костюма утром не будет, то поеду в халате, голой я просто дальше ближайшего милиционера не пройду.

— Да вы полны сюрпризов. Только не усните, а то утоните, и я останусь без приятного вечера. Да и они уже давно полицейские.

— Суть-то та же, как розу не назови.

И он ушел, Кира ещё пару минут понежилась, и с неохотой выбралась. Халат был немного великоват и сползал, поясом пришлось обмотаться дважды для надежности. Эти безразмерные тапочки для гостей, хоть и были размеров на пять больше, зато были очень мягкими. Холодкова выпорхнула в коридор и растерялась. В какую сторону идти? И откуда меня привели? День дурацкий, столько раз чувствовать себя никем за столь короткий промежуток времени ей с детского сада не доводилось. «Возьми себя в руки. Встала лицом к двери, и быстро вспомнила с какой стороны ты в нее входила, у тебя же профессиональная память». Помогло, Кира вспомнила и пошла в гостиную.

— Вы быстро? Обычно женщины в ванной могут проводить часы.

— А у них перепонки на руках не появились и жабры не проступили?

— Нет. Пора обсудить нашу непростую ситуацию

— Не вижу темы для обсуждения.

— А я вижу.

Саврасов пошел куда-то, Кира пошла за ним. Привел он ее в кабинет-библиотеку, деревянные панели, книжные шкафы до пола, бархатные шторы, как она любила такие кабинеты, сколько часов они провели вместе с мамой и Марком в такой же уютной библиотеке в особнячке в пригороде Брюсселя.

Кира села в глубокое кресло и приготовилась слушать разговор ни о чем. Саврасов наполнил бокал и поставил перед Кирой.

— Мне на сегодня хватит. Или вы собирались меня споить?

— Нет, не собирался. У вас же стресс, надо снимать.

— Стресс будет у моего желудка, третий бокал натощак.

— А вы что-нибудь сегодня ели?

— Нет. Завтрак проспала, обедать собиралась в другой компании.

— И что ж вы молчите?

— Я не молчу.

Саврасов исчез. Кира подошла к одному из книжных шкафов, и для нее всё окружающее исчезло, старые книги, много раз читаные и перечитанные, они не были глянцево-новыми, подобранными под интерьер, это были «живые» книги, хранящие секреты отрочества, юности, молодости, зрелости, старости, у каждого периода свои книги, свои страницы. Кира вытащила книгу по этикету конца позапрошлого века, кто-то основательно ее проштудировал, закладки, пометки, как трогательно были составлены письма, какие витиеватые обращения, всё это исчезло в семнадцатом году и больше не возродится. Подробно были расписаны все важнейшие вехи в жизни человека позапрошлого века — крещение, свадьба, похороны, визиты, обеды и т. п.

— Кушать подано.

Кира подскочила на месте. «Что за дурная привычка подкрадываться, я скоро заикой стану и от каждого шороха пробивать головой потолок начну». Сколько же она простояла около стеллажа, если столик был уже накрыт и ждал их?

— Это не обед и не ужин, это закусь, исконно русский вид еды.

— А стейки из семги обязательная составляющая закуси?

— Это одно из немногих блюд, которые я умею готовить. А потом не вы одна остались без обеда. У меня на обед и после него были другие планы.

«Совершенно другие, обед в ресторане, шампанское в квартире и до утра в постели». Уж никак Саврасов не полагал, что она не согласится, что возникнет какой-то Иван и что какой-то идиот въедет в ее машину. Он не повез ее на квартиру, там было всё устроено для киношного соблазнения — лепестки роз, свечи, шампанское. К сделке это не располагало. В доме было проще, а если бы ещё каждый раз, когда она подается вперед, полы халат не расходились, так вообще было бы всё просто.

— Так вы не собираетесь оставить Ильина в покое?

— Нет, не собираюсь, пока вы не согласитесь.

— А гарантии?

— Моего слова не достаточно?

— Нет.

— Обидно это слышать. Какие гарантии вам нужны?

— Я должна быть уверена, что всё действительно закончено. Сейчас идет суд, полгода процесс ещё точно продлиться, мы его выигрываем, вы это обеспечиваете, потом апелляция это еще пара-тройка месяцев, потом кассация еще пара месяцев, в надзор обычно налоговая не идет. Итого через год, когда я буду уверена, что процесс окончен, вы можете потребовать от меня исполнения обязательств.

— Год?

— А вы как думали? Сами же это все устроили. Сколько в среднем длиться ваш роман?

— Не больше трех недель.

— Значит три недели. Пятьсот четыре часа. Я работаю, поэтому как получится.

— Почасовая тарификация?

— А что вас не устраивает?

— Странно немного.

— Я не могу ради вас бросить всё. Если вас не устраивает…

— Устраивает.

— А что вы ещё умеете готовить?

— Картофель могу отварить, отбивные пожарить, шашлык приготовить.

— Я удивлена, такой арсенал блюд.

— А я удивлен тем, что вы на Ильина работаете. У вас же могла быть блестящая дипломатическая карьера.

— Не захотела. Работа должна доставлять удовольствие.

— И вам доставляет удовольствие нянчиться со Ильиным и Брагинской?

— Я занимаюсь тем, что мне нравится. Мне нравится «нянчиться», мне нравится добывать гранты для реставраторов, мне нравится договариваться с музеями, мне нравится организовывать выставки и конференции, мне всё это нравится. Я остаюсь сама собой.

— И при этом являетесь посредником.

— Да, это мое хобби, эта такая же часть моей сущности. У меня есть связи, и я их использую. Мне это позволяет жить, так как мне хочется и не зависть от других и от работы.

— Почему вы тогда не стали этим профессионально заниматься?

— А почему вы не стали физиком-ядерщиком или ученым-математиком?

— Из меня никакой ученый.

— А я не хочу стать желчной карьеристкой, а ей стала за два года работы по специальности, начала уничтожать противников и соперников, перестала общаться с семьей и друзьями, то во что я стала превращаться, мне не понравилось, и я остановилась.

— Куда перевести деньги?

— Деньги?

— Сумма на бумажке.

— Сейчас.

Кира дотянулась до сумки, достала органайзер и аккуратно переписала реквизиты на квадратный белоснежный листочек.

— Вот.

— Но это не ваш счет.

— Вы даже мой счет знаете? Да это не мой счет. Это благотворительный детский фонд. Буду тешить себя мыслью, что мое нравственное падение во имя высоких целей.

Саврасов уставился на нее как на интересный вид насекомого, только микроскопа для детального разглядывания не хватало. Кира чувствовала себя неуютно под этим изучающим взглядом. «Чтобы ещё такого придумать, чтоб он миллион раз подумал прежде, чем согласиться на все условия?».

Всё это было так странно и дико, в тоже время чертовски современно и цивилизованно. «Это всё шутка, не могу я так вот сидя в чужом доме, в чужом кресле обсуждать с чужим человеком трехнедельный роман, верней пятисот четырехчасовой. Это всё плохая шутка, завтра они над этим всем посмеются и больше никогда не увидятся». Кира вертела в руках бокал с бренди, словно напиток мог подсказать ей выход, Саврасов все ещё разглядывал ее, но уже не так пристально.

— Совсем забыла, вам придется научиться танцевать?

— Не понял?

— А что не понятного, я не могу заводить «роман» с человеком, которые не умеет танцевать.

— Это, что ваш критерий отбора любовников?

— Да.

— И что я должен танцевать?

— Хотя бы вальс и танго, я не прошу всю программу спортивных бальных танцев, но эти обязательно.

— Значит с меня прекращение гона Ильина, платежка и танцы, а с вас пятьсот четыре часа для меня. Сделка состоялась?

— Состоялась.

«Состоялась? Нет, это всё шутка, плохая затянувшаяся шутка. Завтра на свежую голову, это будет даже забавно». Кира выпила свой бокал бренди и поставила его на стол.

Она всё бежала за ним и кричала «Ну возьмите меня, ну возьмите», одна комната сменялась другой, а она всё никак не могла его догнать, потом она бежала по зданию министерства, выбежала в холл и …

Будильник заставил проснуться и Кира не успела увидеть, что она сделала с пойманным в министерском холле Саврасовым. Часы показывали шесть утра, вставать совершенно не хотелось, но Холодкова заставила себя подняться. Комната была чужой, всё вокруг было чужим, в чужом кресле лежали ее костюм и сумка, в чужой ванной она привела себя в порядок, чужие полотенца, чужой халат. Кира с неохотой вспомнила результат вчерашнего вечера, и все это не показалось забавным. Оставалось надеяться только на то, что Саврасов окажется «хорошим папой». Костюм был совершенно чистым, ни следа вчерашних баталий, чего нельзя было сказать о лице Киры, синяк на скуле был виден и побаливал. Кира вышла в коридор, и опять ей предстояло вспоминать, как она попала в эту комнату. «Схему бы, что ли сделал, как в отелях и крестиком бы отметил место моего нахождения».

Запах кофе обнадеживал, значит с памятью у нее все нормально.

— Доброе утро.

— Доброе утро, Кира. Я вас разбудил?

— Нет, будильник.

— Вы всегда так рано встаете?

— Приходится, а так я сова. А вы?

— И мне приходится.

«Ага, пришлось, я всё ночь промаялся от сознания собственной добродетели, круги в коридоре наматывал, всё выискивал повод зайти. Потом он мучил себя вопросом, вспомнит ли она о сделке с утра. Ильина всё равно надо оставлять в покое, независимо от того вспомнит или нет».

— Что хотите на завтрак?

— Только кофе, завтракаю я на работе. Как раз организм просыпается и хочет кушать.

— Может хотя бы тост с вареньем?

— А варенье какое?

— Персиковое.

— Ну, давайте.

Он смотрел, как она ест, и сейчас это была самая прекрасная картина в его жизни.

— Я что испачкалась?

— Нет.

— И где такую вкусноту продают?

— Моя домработница делает.

— Да, вы ее на руках должны носить за такую вкусноту.

— Я и ношу.

— Перекупить ее у вас что ли?

— Не получится.

— Ой, ли?

— Не получится.

— Ладно, мне на работу пора, а то мой детский сад ещё чего натворит.

— Только сначала не забудьте обуться.

— Тапочки?

Кеды с мягкими стельками, почти нежными, воздушными, порезы даже не стали возражать против них, и как-то почти не ныли.

— Вас отвезут.

— Замечательно, я готова, пусть меня везут.

И ее повезли… А мысли были совсем не веселыми и дисгармония между солнцем за окном и мраком на душе была удручающей. Саврасов заставил ее вспомнить то, что она давно погребла в своей памяти. Он опять ее вернул к той пропасти, у которой она стояла семь лет назад. Хватит ли у нее сил остановиться или она шагнет и уничтожит всё вокруг и себя?