Глава 17. Ленкин женатик

Амир

Едва Лена бросает трубку, я срываюсь с места, как по команде “Фас”, быстро переодеваюсь и спускаюсь в подземный паркинг. Все делаю настолько быстро, насколько могу.

Злость душит. На Майру, на себя. Если бы я сразу сказал Лене, что подал на развод, всё было бы иначе. Но я решил тянуть, думал время всё расставит по местам и я успею оформить развод за месяц. Дурак. Я не учёл, что Майра — актриса по натуре. Истеричка и манипулятор. Она обязательно найдёт, куда ударить. И нашла.

Я выезжаю на дорогу, жму на газ. Машина рвётся вперёд, а я сам на грани. Сигналю тем, кто лезет под колёса, подрезаю, кто-то орёт в открытое окно:

— Эй, куда прешь, придурок!

Мне всё равно. Пусть кричат. Внутри шумят только мысли о сыне. Лена сказала, Майра напугала его. Кожа скрипит под моими пальцами — настолько сильно я сжимаю руль от гнева. Я хотел разделить все по совести, но она уже играет грязно, и будет наказана.

Через двадцать минут я уже въезжаю во двор дома Лены. Паркуюсь, вылетаю наружу и быстрым шагом иду к подъезду. Проходя мимо бабушек, сидящих на скамейке, слышу диалог:

— Залётный какой-то.

— В первый раз вижу. А, в Ленкину квартиру небось. Значит, правду сказала та расфуфыренная. С женатым Ленка-то спуталась.

— Ой, Ленкин женатик, точно!

Я разворачиваюсь и насупившись смотрю на них так, что они как-то очень резво для старушек встают и уходят. Я жму на кнопки домофона. Гудки.

— Кто там?

— Я.

— Уходи.

Мерзкий короткий писк и я отрезан от связи. Я звоню снова, но она меня сбрасывает.

В этот момент из подъезда выходит девушка с собакой. Пропустив ее, вхожу внутрь, бегу по ступенькам наверх. Сердце шумит и работает, как мотор.

Звоню в её дверь — не открывает. Стучусь, будто пытаюсь пробить глухую стену. Но снова тишина.

— Амир, уйди, — её голос решительный, твердый. — Тим уснул. Ты его разбудишь. И вообще уходи. Иначе я полицию вызову.

Я прижимаю лоб к холодному железу. — Лена, прошу, открой. Я всё объясню.

Тишина. Не знаю, ушла ли она, или же все также стоит и смотрит на меня в глазок. Но я не уйду, пока не поговорю с ней и не увижу сына.

Я сажусь прямо на ступеньки. Время тянется, минуты ползут мучительно медленно. Я достаю телефон и пишу: Я буду сидеть здесь хоть до ночи, пока ты не выслушаешь.

Проходит еще пара минут и я слышу как щелкает замок. Дверь открывается и на площадку выглядывает Лена — уставшая, бледная, но суровая.

— Пять минут, — говорит холодно. — И на выход.

Я встаю.

— Тим правда уснул?

— Устал после дня рождения. Смотрел мультик и вырубился, — отвечает она ровно, будто отчёт сдаёт.

Я киваю и вхожу в прихожую. Дальше, я так понимаю, она меня не впустит, значит, поговорим здесь. — Лена, я виноват. Очень. Я должен был сказать сразу. Правда в том, что я подал на развод ещё до того, как встретил тебя в компании.

Она щурится.

— Ты был женат, когда мы переспали?

Я смотрю прямо.

— Нет. Я женился четыре года назад и уехал в Атырау. И детей у нас нет. Тим — мой единственный сын.

Она сжимает губы, дерзко отвечает:

— Вообще-то мне всё равно на твою личную жизнь. Я с тобой только из-за Тима общаюсь. Ну и ты мой начальник. Но будь добр, сделай так, чтоб я больше не видела твою жену ни в своем дворе, ни в своей жизни. Мне без разницы, что у вас за отношения. Разводитесь-сходитесь — фиолетово, честно, — прикладывает руку к груди. — Но за сына я порву любого.

Её слова режут, как нож. Я хочу сказать ей что у меня уже ничего нет с Майрой, что я вообще никогда ее не любил и наш брак был скорее выгодной сделкой, а не соединением родственных душ. А вот она, Лена, как раз не дает мне покоя. Я думаю о ней, я вижу ее перед собой, когда закрываю глаза, я ревную ее и схожу с ума от одного ее взгляда. Но не решаюсь. После всего, что случилось, это будет звучать слишком нагло.

Лена резко добавляет:

— Лучше займись своей женой. Полечи ей головушку. Она сегодня на весь двор орала, что я любовница её мужа. И ударила меня. А потом назвала нашего сына выродком.

Я замираю. Внутри всё чернеет и на глаза будто серая пелена опускается. Сжимаю губы, челюсть сводит, кулаки сами собой сжимаются до боли.

— Повтори, — хриплю я. — Слово в слово.

Она смотрит испуганно, но всё же говорит: — Она сказала: «Так это ваш с ним выродок. Сучка. Чтоб вы оба сдохли».

Я вижу, как её трясёт. И это хуже всего.

Я резко шагаю вперёд, обнимаю её. Она вырывается, брыкается, спрашивает, что я делаю. Но я властно фиксирую руку на её затылке, прижимаю к себе. Не отпускаю. Наклоняюсь и целую в висок.

— Никто больше не тронет вас, — шепчу. — Я об этом позабочусь.

Она всхлипывает, упирается ладонями в мою грудь.

— Нам ничего не нужно, Амир. Просто дай спокойно жить, как мы жили до твоего появления.

Я качаю головой, прижимая её крепче.

— Нет. Я больше не уйду. И буду в жизни Тимура всегда.

И это не обещание. Это клятва.

— Я не против, чтобы ты был в его жизни, — отвечает Лена. — Но ему не нужны лишние потрясения. Знаешь, как говорят: спокойная мама — спокойный ребёнок. Хочешь общаться с ним — пожалуйста, но разберись в своей семье.

— Нет у меня семьи с ней, — возражаю, а она смотрит на меня удивлённо и скрещивает руки на груди— Мне без разницы, что там у вас, — говорит она, а мне крикнуть ей хочется: «А мне вот есть дело до тебя и до твоего флирта с другими мужиками». Но я молчу.

— Я всё решу, — говорю я Лене твёрдо. — Прямо сейчас. Только… можно я посмотрю на Тима?

Она замирает. В глазах теперь сомнение, страх, растерянность. Секунда кажется вечностью.

— Лена, прошу, — добавляю мягче.

Она медлит, но всё же кивает

— Разувайся.

Я снимаю ботинки, иду за ней по коридору. Квартира тихая, каждый шаг звучит слишком громко. Она останавливается у двери, чуть приоткрывает её.

В детской — полумрак. Шторы задернуты, дневной свет не пробивается. Тишина такая, что слышно дыхание моего малыша.

Тимур спит на кровати, прижав к себе плюшевого Тигру из «Винни-Пуха». Он укрыт одеялом с машинками, но я вижу маленькие ладошки и пальчики, которые хочется расцеловать. Подойдя ближе, сажусь на край кровати и любуюсь им. Горло перехватывает от восторга. Как жаль, что меня не было, когда он родился, делал первые шаги, сказал первое слово. И как же я хочу отныне быть рядом с ним всегда.

Я чувствую, как во мне что-то крепнет. Большая любовь, на которую я раньше был не способен. И вместе с ним я ощущаю нечто другое, не менее сильное. Привязанность к женщине, которая стоит рядом со мной. К той, что подарила мне этого мальчика, оставила, не избавилась как от последствия той одной ночи.

Я смотрю на неё, но она отводит взгляд, а потом и вовсе уходит. Облажался я по полной программе. Переоценил себя и недооценил Майру. Сам виноват — не надо было будить во мне зверя.

Покинув дом Лены, еду к пока ещё жене. В груди клубится злость, смешанная с ледяным спокойствием. Я знаю: если сейчас промолчу, если не обозначу границы — дальше будет только хуже. Майра переступила последнюю черту. Если раньше я терпел её необоснованную ревность, перепады настроения и прочие закидоны, то теперь моё терпение висит на тонком волоске.

Она открывает дверь, как будто ждала меня. Прищур, тонкая улыбка — снова играет роль.

— Ты всё-таки пришёл, — произносит тихо, но с вызовом. — Шлюха твоя пожаловалась? А что так долго?

У меня срывает чеку, я хватаю её за руку и дёргаю на себя.

— Ещё одно слово, ещё одна подобная выходка, даже взгляд в их сторону, — голос у меня жёсткий, — и я аннулирую все обещания. Не получишь ничего, выкину тебя с голой задницей, как и подобрал.

Она хмыкает.

— Ох, как ты запел. А хочешь, я тебе так разрушу репутацию, что ты будешь умолять взять тебя обратно?

Желваки на скулах сводит.

— Майра, смотри, не переиграй сама себя, — надавливаю пальцами на кожу. — Ты и так много моей крови выпила, смотри не подавись.

— Не подавлюсь, — морщится она и с обидой произносит: — Четыре года, Амир. Четыре года я была твоей женой! А ты завёл токал. Пока я пыталась забеременеть, ты сделал ребёнка на стороне. И этого я тебе не прощу.

— Сколько тебе повторять: я никогда тебе не изменял. Лена была в моей жизни до тебя. Я узнал о ребёнке недавно, причём случайно. Мудрая женщина повела бы себя иначе. Но ты никогда не была мудрой. Ты всегда видела только то, что хотела.

— Конечно, у тебя я всегда во всём виновата!

Она заводится и пытается вырвать руку из захвата. Я же крепче её сжимаю, наклоняюсь и ровно говорю:

— Я предупреждаю. При разводе ты можешь уйти ни с чем. Но если ещё раз посмеешь тронуть моего ребёнка и его мать — очень сильно пожалеешь.

— Угрожаешь мне? — у неё всё-таки получается отойти от меня. Она гладит кожу на руке, где остались следы от моих пальцев, и внезапно преображается прямо на моих глазах.

Первое, что делает, — резко рвёт ворот платья со всей силы, на которую только способна.

Я смотрю на неё, и меня охватывает странное ощущение: передо мной не женщина, с которой я делил дом четыре года, а актриса на сцене, готовая любой ценой выдавить из меня нужную эмоцию.

— Ты что, совсем больная? — спрашиваю, с трудом удерживая равнодушие в голосе.

Она не отвечает. Только улыбается — тонко, зло, победно. Пальцы скользят к подолу. Одно движение— и он разрывается по диагонали, оголяя колено. Майра стоит передо мной, дышит часто, грудь ходит ходуном, а в глазах вспыхивает безумный блеск.

Я делаю шаг назад, потому что чувствую: ещё мгновение — и всё это может превратиться в ловушку. Она ищет не разговор, не решение — она ищет повод. Повод выставить меня чудовищем.

— Люди любят жертв, — произносит она тихо, но зловеще. — Они поверят мне. Они увидят разодранное платье, услышат мои крики, мои слёзы. И скажут: «Бедная женщина. Муж избивал её, изменял, унижал». А ты? Ты будешь монстром, Амир. Эту историю растиражируют все СМИ, ты вылетишь с поста, на тебя заведут уголовное дело за бытовое насилие. Хочешь?

Я смотрю на неё и понимаю: это и есть её правда. Она готова вгрызаться в неё зубами, лишь бы не отпустить.

— Ты с ума сошла. Тебя надо лечить, Майра.

Но она только смеётся.

Я опускаю голову, тру переносицу, а свободной рукой достаю мобильный. Нажимаю быстро на кнопки, и стены коридора вновь дрожат от её голоса:

«Люди любят жертв. Они поверят мне. Они увидят разодранное платье, услышат мои крики, мои слёзы. И скажут: бедная женщина. Муж избивал её, изменял, унижал. А ты? Ты будешь монстром, Амир. Эту историю растиражируют все СМИ».

Майра белеет на глазах, зрачки расширяются от ужаса.

— Сволочь, — выдавливает она.

Я выключаю аудиозапись, убираю телефон в карман и смотрю на неё из-под бровей.

— Если хоть волос упадёт с головы моего ребёнка или его матери — я солью эту запись и уничтожу тебя. Поняла?

— Пошёл ты.

— Поняла, значит. Это последний раз, когда мы с тобой один на один встречаемся. Теперь — только в суде.