Глава 32. Больничный

Лена

Тим сильно плачет ночью и зовёт меня. Я забираю его на диван, целую, обнимаю, пою ему колыбельную сквозь сон. Но всё равно он беспокойный, плаксивый, а под утро поднимается температура. Не знаю, что это — очередной вирус или он вчера так переволновался?

Вождик не хочет просыпаться, и с горем пополам я ставлю ему градусник и жду положенное время рядом. Как я и предполагала — тридцать восемь с половиной. Ставлю ему свечку, которую он не любит, и он снова плачет. Подняв его на руки, хожу с ним по квартире, ставлю чайник, звоню шефу и прошу разрешения поработать сегодня удалённо. Я могла бы попросить маму посидеть с Тимошкой, но после вчерашнего инцидента я сама вымотана и выжата как лимон.

Температура спадает долго. Тимур лежит у меня на коленях, уткнувшись лбом в живот, и стонет:

— Мама, я не хочу болеть.

— Я знаю, котёнок, — шепчу, целуя макушку. — Сейчас всё пройдёт.

И когда всё более или менее стабилизируется, я радуюсь, но понимаю, что через часа четыре всё может снова повториться. Пока же он ожил, попросил поставить мультфильмы, но от еды отказался. Зато тёплую воду я в него кружками вливаю.

Пока по телевизору идёт «Робокар Полли», ставлю кастрюлю на плиту, чтобы сварить куриный суп с лапшой. Тим любит. Из зала доносится кашель — вот ещё один нежданчик, который мне совсем не нравится. И тут, как по заказу, звонит мама и спрашивает, как наш вождь.

— Вот только сбила температуру, но начался кашель. Понаблюдаю сегодня, если что — завтра утром врача вызову.

— Правильно, — говорит мама. — Только не затягивай. Сейчас всё быстро спускается в бронхи.

И то верно. Пока вода закипает, делаю влажную уборку. Когда вожу тряпкой по полу на кухне, звонит телефон, и я, вытерев мокрую ладонь о штаны, поднимаю трубку, хотя входящий с незнакомого номера.

— Елена? Здравствуйте, меня зовут Румани Ахмедовна. Я уже выезжаю, через двадцать минут буду.

— Простите, что? — удивляюсь.

— Я — педиатр. Выезжаю к вам.

— Я не вызывала врача.

— Да? Мне позвонил ваш папа — брат моей постоянной клиентки. Попросил до обеда заехать. А вы не в курсе?

Я замолкаю и закипаю.

— Папу случайно не Амир зовут?

— Амир, — спокойно отвечает врач.

— Хорошо. Конечно, мы вас ждём.

Я опускаю руку с телефоном, медленно выдыхаю. Спокойно, Лена. Не горячись.

Я пытаюсь уговорить себя, но на самом деле у меня уже пар из ушей идёт. Звоню Амиру, но он не отвечает. Два раза!

Ему везёт, потому что меня отвлекает кашель Тима. Мой мальчик снова температурит — на этот раз тридцать девять. Теперь я уже включаю всю свою тревожность, снова ставлю свечку, хоть он и сопротивляется, а потом заставляю выпить стакан воды.

К моему счастью, педиатр скоро приезжает. Это взрослая, полноватая женщина со светлыми глазами. Волосы аккуратно собраны в тугой пучок на затылке. Тим тоже выбегает её встречать и смотрит с интересом.

— Привет! — она наклоняется и протягивает ему руку.

— Привет, — отвечает он без стеснения сиплым голоском.

— А что случилось?

Малыш театрально вздыхает, разводит ручки в стороны и опускает глаза:

— Я заболел.

— Заболел? Это не очень, да? Давай я тебя посмотрю, хорошо?

— Хорошо.

Есть контакт. После всех манипуляций врач говорит, что бронхи и лёгкие чистые, но у Тима герпетическая ангина, которая и даёт такую высокую температуру. Она пишет нам список лекарств и спрашивает, нужна ли справка в детский сад. Конечно, нужна. Она даёт её с открытой датой, и мне не придётся бегать с ним в поликлинику, чтобы её закрыть. Что за чудо-женщина!

В конце приёма она оставляет номер телефона и говорит, что я могу ей написать, если возникнут вопросы. Ну всё, я сражена наповал.

— Сколько я вам должна? — спрашиваю, включая телефон.

Она улыбается:

— Уже всё оплачено. Ваш… папа перевёл заранее.

— Конечно, — тоже улыбаюсь. — Спасибо большое.

— Выздоравливайте, — говорит она, поднимаясь.

Когда дверь за ней закрывается, набираю номер нашего «папы». В этот раз он отвечает быстро.

— Лена? Как Тим?

— Ангина. Герпетическая, — отвечаю коротко. — Тебе не кажется, что стоило предупредить, что ты вызвал врача? Мне не нравится твоя самодеятельность.

— Я собирался, — спокойно говорит Амир. — Но было совещание. Не успел.

— Хорошо, — отрезаю. — Пока.

— Подожди. Что выписали?

— Лекарства, — язвлю я. — Не переживай, я попрошу папу сходить в аптеку.

— Пришли мне список, тебе их доставят.

— Амир… — шумно выдыхаю.

— Лена, — тоже злится. — Я полночи не спал. Прошу, хотя бы ты не начинай. Просто скинь список. Вечером приеду.

— Ладно, — пробурчав, сбрасываю звонок, кладу телефон на стол и возвращаюсь в зал. Тим лежит на диване и смотрит мультик. Лоб всё ещё горячий, глазки влажные, больные.

Я сажусь рядом, накрываю его пледом и тянусь за назначением врача. Всё-таки фотографирую его и отправляю Амиру. Спустя полчаса, когда температура снова спала и Тим уснул, на пороге появляется курьер из аптеки и вручает мне пакет. Благодарю его, закрываю дверь и иду на кухню, где вытаскиваю коробки и выставляю их на столешницу.

И вроде бы я всё ещё злюсь на него. Очень злюсь. Но ангел на моей светлой стороне нашёптывает, что он старается, он любит сына и переживает за него. Тогда почему я с ним такая стерва?

Демоница на другом плече парирует:

— Потому что он женат. И жена у него ку-ку.

Но свет всё-таки поглощает тьму, и, взяв в руки телефон, я пишу ему сообщение:

«Лекарства получила. Спасибо».

«Тиму лучше?»

«Да. Спит».

«После работы заеду».

«Хорошо», — отвечаю и поджимаю губы.

Тим будет счастлив.

А вот я… я боюсь вновь посмотреть в его глаза, потому что в последнее время вижу в них нечто большее.

Когда после семи звонят в дверь, я знаю, кто стоит за ней. У меня с этим человеком уже шестое чувство развилось, кажется. Я выдыхаю и открываю.

Первое, что вижу, — букет роз. Не просто розы, а роскошные, плотные бутоны, бархатные лепестки, тонкие капли воды на зелёных стеблях. На секунду у меня пропадает дар речи. Взгляд поднимается выше — и наши глаза встречаются. Он выглядит уставшим: под глазами тени, плечи напряжены, но смотрит виновато, будто извиняется.

— Мама-а-а! — из зала несётся Тим и, не добежав двух шагов, резко меняет траекторию: — Папа!

Он летит в его объятия так быстро, что я едва успеваю перехватить цветы и прижать их к груди. Амир подхватывает сына, крепко обнимает — и эта сцена ранит и лечит одновременно.

— Это мне? — Тим замечает большой пакет из игрушечного магазина, глаза распахиваются, в голосе радостный шёпот. — Правда мне, да?

— Конечно, тебе, — Амир улыбается и присаживается, ставит пакет на пол. — Мама говорила, ты любишь... как он называется? Я забыл.

— Робокар Поли, — напоминаю я. На самом деле это я ему написала про него, когда он спросил, что купить в магазине.

Он достаёт большую коробку с целой командой персонажей. Тим почти подпрыгивает, но тут же кашляет — коротко, сухо. Я хмурюсь и качаю головой. Тут явно придётся провести неделю дома.

— Проходи, — говорю коротко. Голос слишком спокойный, даже для меня самой. Как будто вчера у нас не было армагеддона и глобального звездеца с его бывшей, надписи «шлюха» на моей стене, на которую прибежали посмотреть соседи, и полиции.

Амир разувается, снимает пальто, идёт в зал. Тим без стеснения забирается к нему на колени, водит пальцем по картинкам на коробке.

— Папа, откроем? Сейчас?

— Откроем, — кивает Амир. — Давай аккуратно.

Я кладу букет на тумбу под телевизором, достаю из шкафа вазу и в этот момент слышу:

— Пап, а ты знаешь... я заболел, — доверительно сообщает Тим. — У меня горло, и я очень хотел, чтобы ты пришёл.

— Ты хотел — и вот я здесь, — отвечает Амир спокойно.

Я на секунду замираю с вазой в руках, но ничего не говорю. Прихватив розы, иду на кухню, набираю воду. Пальцы дрожат то ли от усталости, то ли от того, что дом вдруг наполнился его голосом, запахом, присутствием. Вернувшись в зал, ставлю вазу рядом с телевизором, поворачиваюсь — и тут же натыкаюсь на взгляд Амира.

— Пойдёмте за стол. У нас сегодня куриный суп с лапшой. Опять.

— Я же говорил, что люблю этот суп? — не разрывая зрительный контакт, спрашивает мой гость.

— Говорил, — облизываю пересохшие губы, чувствуя, как сердце под его тёмными глазами бьётся чуть быстрее. — Пошлите ужинать.

Мы садимся. Тим ковыряет ложкой, видно — аппетита нет. Лоб снова горячий, взгляд тусклый, но рядом с Амиром он держится бодрее.

— Смотри, как ест папа, — говорит Амир. — Чтобы быть сильным и здоровым. Повторяй за мной.

Он неторопливо ест суп, закатывает глаза, мычит то ли от удовольствия, то ли специально, чтобы заинтриговать сына. Тим послушно тянется — ест одну ложку, вторую, третью. На четвёртой морщит нос и утыкается мне в плечо.

— Ещё две ложки, вождик. Пожа-а-алуйста, — говорю мягко.

— Ещё две... — повторяет он и съедает. Амир кивает мне незаметно — мол, молодец.

Чесночный хлеб хрустит. Я будто впервые за день чувствую вкус еды. Амир осторожен в словах — болтать о пустяках не пытается, спрашивает только нужное.

— Температура держится?

— Падает медленно, — отвечаю. — Врач приходила, назначения оставила.

— Хорошо, — тихо. — Извини, что не предупредил. Я... — замолкает, — не успел. Больше такого не будет.

Я не отвечаю. Всё же уже разрешилось.

Тим клюёт носом прямо над тарелкой. Я вытираю ему рот, поднимаю на руки, чувствуя, что он горяченький.

— Поможешь? — обращаюсь к Амиру.

— Конечно, — кивает он. — Что надо сделать?

— В холодильнике детские свечи, в синей упаковке. Достань одну и принеси в детскую, пожалуйста.

Он кивает, а мы с сыном уходим в туалет. Затем уже в детской я меняю футболку на пижаму, Амир вскрывает упаковку и передаёт мне. Я уговариваю плачущего Тимура не дёргаться и прямо на глазах офигевшего от картины отца ставлю ему свечку.

Вождик плачет навзрыд и тянется к Амиру, как к защитнику от плохого полицейского, то есть от меня. Папа держит его на руках и укачивает, а вождик еле слышно спрашивает:

— Папа... а ты ещё придёшь?

— Приду, — отвечает он уверенно. — Обязательно.

— А может... останешься? — Тим уже успокоился и сладко зевает, положив голову на его плечо.

Мы с Амиром переглядываемся. Малыш снова говорит об этом, как в доме Стаса и Ани. Так хочет, чтобы папа был рядом. Но есть много «но».

— Не смогу сегодня, балам, — мягко говорит Амир. — Но завтра приду тебя навестить. Обещаю.

Впервые он назвал нашего сына так — балам, что значит «малыш мой». В душе защекотало что-то потаённое от накатившей нежности. Нет, не могу я его ненавидеть... потому что, кажется, влюбляюсь.

Да, Лена, ты приехала. Влюбилась в женатого. Будто и без того было мало проблем.

— Обещаешь? — уточняет Тим сонно.

— Обещаю, — он наклоняется, касается губами макушки. — Спи.

Тим засыпает быстро. После этого Амир кладёт его на кровать, а я укрываю одеялом. Слабый свет ночника освещает нас троих. Я сижу на кровати, Амир опускается на корточки рядом. Он любуется сыном, а потом переводит взгляд на меня и тихо шепчет:

— Поговори со мной, пожалуйста.

Мы выходим из детской. Я закрываю дверь осторожно, чтобы не скрипнула. В коридоре полумрак, пахнет теплом, супом и теми самыми розами, что стоят в вазе.

Амир останавливается у стены, скрещивает руки на груди. Я — напротив. Между нами всего несколько шагов, но кажется, будто целая пропасть.

На мой вопрос, что случилось, он рассказывает о Майре — как она сорвалась, как пришлось вызывать врачей, как теперь она под наблюдением. Оказалось, у неё рецидив. Я слушаю молча, не перебивая.

— Извини, — говорю тихо. — Я понимаю, что она больна. Правда, понимаю. Но я не могу её пожалеть. Она очень напугала нашего сына.

Фраза слетает прежде, чем я успеваю осознать: нашего сына. Мы оба замираем.

Амир смотрит на меня — взгляд мягкий, тёплый.

— Я понимаю тебя полностью, — отвечает он спокойно. — Но теперь всё будет иначе. Она больше не появится.

— В смысле — не появится? — хмурю брови.

— Я смогу спокойно звершить развод, — говорит он. — Теперь у меня есть основания и документы.

— Развестись? — я удивлённо поднимаю бровь. — Но у неё же психическое заболевание. Разве это не усложнит процесс?

Он чуть качает головой.

— Я уже консультировался с юристом. Её диагноз не повлияет. Это не уголовное дело и не опека. Через месяц всё закончится.

— Понятно, — выдыхаю. Голос звучит ровно, но внутри странное чувство — будто он без спроса сжал сердце в ладони.

Между нами снова тишина. Амир не отводит взгляда. Он долгий, пристальный, многозначительный — и воздух между нами становится плотным. Щёки начинают гореть, я машинально отвожу глаза.

— Ты… что-то ещё хочешь спросить? — стараюсь говорить ровно, не выдавая волнения.

Он кивает. Медленно, будто взвешивает каждое слово и движение. И вдруг подходит ближе. Пятиться некуда — за спиной бетонная стена. Приехали.

Амир останавливается передо мной. Его рука поднимается, кончики пальцев едва касаются моего запястья. От этого лёгкого прикосновения по телу пробегает ток — короткий, острый, будто прямо в сердце.

Я поднимаю взгляд. Между нами всего несколько сантиметров.

— Что? — шепчу.

Он смотрит прямо в глаза.

— Дождешься меня?

— Странный вопрос, — нервно сглатываю.

— Я знаю, сейчас ты меня ненавидишь из-за того, что случилось. И имеешь на это право. Я не предотвратил. Из-за меня вы всё это пережили. И мне жаль.

Я молчу, ощущая, как внутри сжимается моя раненная душа. Эта его сдержанность, виноватая мягкость — опаснее любых оправданий.

— Амир… — начинаю, но он не даёт договорить.

— Я не ищу оправданий, — продолжает он тихо. — Просто хочу, чтобы ты знала: я не уйду. Не исчезну. Не оставлю вас.

— Ты не понимаешь, — шепчу. — После всего я не могу так просто... — слова застревают на полпути.

— Я и не тороплю, — говорит он. — Просто дай мне возможность доказать. И дождись.

Он всё ещё держит меня за запястье. Не крепко, но этого достаточно, чтобы я чувствовала лёгкое покалывание от соприкосновения.

В моём узком коридоре смешалось слишком много признаний, чувств, эмоций: от злости, которая уходит, до прощения, смирения и неожиданного желания попросить его остаться. Потому что страшно. Но, разумеется, я этого не сделаю. Я, может, и сошла с ума, но не настолько.

Он шагает вперёд. Между нами остаётся крошечное расстояние, как когда-то в гостиничном лифте, когда я призналась ему в том, что впервые собираюсь переспать с незнакомцем. Безумная! Какая же я тогда была безбашенная, что пошла на такое. И как странно сейчас снова чувствовать это притяжение — сквозь годы и всё пережитое.

Амир смотрит на меня тёмными, усталыми глазами, и с моих губ срывается почти беззвучное:

— Амир… не надо.

Но голос предательски мягкий. Неуверенный. Не отталкивающий.

Он замирает, словно прислушивается к моему тону, а потом чуть наклоняет голову.

— Прости меня, — его ладонь касается шеи, уходит назад, обхватывает, большой палец поглаживает кожу.

— Амир…

— Прости, — притянув к себе, целует в щёку, и я закрываю глаза. — Прости, моя милая…

Касается виска, приятно царапает, ласкает, целует закрытое веко.

— Прощу. Дай время.

Открыв глаза, вижу его взгляд. Склоняю голову и принимаю его поцелуй, обняв за плечи. Дежавю. Очередное падение. Желание, яркой искрой разгорающееся до пламени внутри.

Амир останавливается первым, шумно дышит, утыкается лбом в мой лоб.

— Я всё равно вернусь, — шепчет он. — Завтра.

— Приходи, — разрешаю.

И, не сказав больше ни слова, он выходит.

Дверь тихо закрывается, а я стою, прислонившись к холодной стене, всё ещё чувствуя на коже его пальцы.