Глава 19. Не одиночество

Chance Peña – Star hopping lover

Я в машине на пассажирском сидении. Она двигается медленно, потому что дождь слишком сильный. Даже, скорее, ливень, и дворники подвывают, размахивая по лобовому стеклу. Красные огни впереди стоящей машины сквозь стекло и воду на нём кажутся двумя вспышками красных гигантов. Я хочу взглянуть на водителя, но шею будто сковало, будто протянуло её сквозняком, так что не пошевелиться. Но мне очень надо, и я изо всех сил стараюсь сделать это. Вот мне уже видна часть лобового стекла с его стороны, вот руль, кисть руки… пальцы.

– Эй?

Голос прямо у меня над ухом. Я открываю глаза и сразу захлопываю обратно: мне нужно досмотреть, мне во что бы то ни стало нужно увидеть его лицо…

– Ты в порядке?

Мои глаза снова открываются, причём совершенно против моей воли.

Господи, как же я его ненавижу.

Снова закрываю глаза:

– В полном.

– Тебе плохо, Седьмая?

– Мне хорошо.

Он кладёт руку мне на плечо, и от неожиданно обжигающего тепла его ладони всё моё тело вздрагивает, вернее, один раз подскакивает, как лихорадочное.

– Просто оставь меня в покое! Окей? – практически выкрикиваю.

Но он же здесь главный. Он делает всё, что считает нужным, а остальные обязаны смиренно принимать его решения.

Прямо возле моей головы, прижатой щекой к песку, что-то тяжело плюхается.

И я понимаю, что подняться всё-таки придётся. Готовлюсь принять ударную волну боли и не отключиться при нём.

Сил и энергии хватает только чтобы сесть. Мне приходится придерживать голову руками, потому что даже в таком положении она так кружится, словно мы оба в каком-нибудь цилиндре в парке аттракционов.

Да-да, я помню этот парк! Перед глазами вспыхивают и проявляются картинки пёстрых кузовов качелей, рельсы и вагонетки, восхищение на грани истерики, и постоянный вопрос внутри: «А как он? А как ему? Что чувствует сейчас он? Так же внутри него сейчас разрываются снаряды с бабочками и мыльными пузырями, как у меня?». Я изо всех сил стараюсь повернуться и увидеть его лицо, но сила притяжения к спинке моего сидения настолько велика, что мне никак её не преодолеть. Кто он, этот человек? Кто тот единственный, кого я чувствую рядом даже тогда, когда не помню? И почему его важность для меня так безмерна, что я ощущаю её даже здесь, на краю своего мира?

– Ты такая горячая… у тебя жар… – бормочет он у моего уха.

Кажется, я всё-таки отключилась, и ему пришлось меня поднять. Господи, хоть бы он не видел мои джинсы сзади… как же стыдно. Сейчас он сидит рядом и придерживает меня обеими руками.

– Всё в порядке, – докладываю и стараюсь сделать свой голос таким уверенным, какой всегда у него.

– Я вижу.

Он дышит тяжело. И часто. Такое чувство, будто болезненные месячные у него, а не у меня.

– Ты уже полдня лежишь вот так… и не поднимаешься.

Полдня? Мне показалось полгода. Что, ещё даже этот день не закончился? И я вздыхаю так глубоко, как может только, наверное, человек как минимум трижды хлопнувшийся в обморок от не проходящей в течение уже вторых суток боли.

Я слышу жужжание расстёгиваемой молнии и только теперь замечаю рюкзак. Он вынимает всё его содержимое.

Целлофановый зиплок с двумя пачками печенья.

Картоновая коробка цилиндрической формы с плавлеными сырками «Смеющаяся коровка».

Коробочка из тонкого металла с двенадцатью цветными карандашами внутри и блокнот.

Фонарик на ремешке для головы.

Металлическая фляга, выкрашенная изумрудной краской с белой надписью: «1 литр 24 часа холодное и 12 часов горячее».

Толстовка.

Куртка с отражателями и вшитой сбоку биркой «водоотталкивающая ткань»

Зиплок с трикотажными штанами и футболками.

Зиплок с бельём.

Зиплок с тампонами.

Зиплок с прокладками.

Большой зиплок с медикаментами.

Ещё один большой зиплок с медикаментами.

И ещё один большой зиплок с медикаментами.

– Что это? – не выдерживаю.

– Это твой, – отвечает он и вынимает из бокового кармана клочок бумаги с цифрой 7.

Фигня, думаю. Это не мой. Я не чувствую себя настолько больным человеком. Это не моё. Такое количество лекарств может быть только у человека, смертельно больного. То есть, не у меня.

Самым последним он вынимает нечто то ли пластиковое, то ли резиновое, многократно сложенное и, судя по перфорации, явно надувное.

– А это что?

– Коврик для сна.

– А вон то?

– Спальник.

– Это всё моё? Из моего рюкзака? – спрашиваю, не веря своим глазам.

– Да, – как-то тяжко выдыхает он.

И потом совсем тихо добавляет.

– Твой рюкзак – самый ценный. В каком-то смысле даже ценнее мачете Леннона. Вот это, – тут он вынимает со дна две гигантские банки с надписью: «Комплексные витамины», – спрячь. Никому не отдавай. Впереди зима. На одной рыбе и мясе… могут начаться болезни.

Затем, покрутив в руках зиплоки с лекарствами, открывает один и вынимает баночку с капсулами. Откручивает крышку, достаёт одну и протягивает мне.

– Вот. Это жаропонижающее и обезболивающее. Сейчас принесу воды.

Он поднимается, подцепив на ходу за торчащее пластиковое кольцо флягу.

Я смотрю на оранжево-жёлтую капсулу в своей ладони. Гипнотизирую её. В теории она слишком крупная, чтобы быть проглоченной без воды, но я могу и разжевать – мне плевать, что горько. После последних суток меня сложно напугать горечью.

Его долго нет. Я успеваю подумать о том, что если рюкзак точно мой, то у меня, вероятно, какое-нибудь смертельное заболевание в области женских органов. Когда-нибудь я умру от него, если менструальные боли не убьют раньше.

Потом размышляю о своих испачканных джинсах. За время в отключке меня затопило. И ему нужно было быть полностью слепым, чтобы не заметить.

Я закрываю лицо руками и плачу. Горько. Оказывается, мне проще пережить боль, нежели унижение.

Ладно тебе! Уговариваю себя, захлёбываясь собственными всхлипами. Это же условия выживания! Даже не походные, а самые что ни на есть экстремальные. Он же не… В общем, должен понять.

Его нет так долго, что я снова отключаюсь, успев, однако подумать, что Вожак вероятно и не вернётся. У него слишком много дел, чтобы разбираться с моими неприглядными проблемами.

Но бутылка мне очень бы пригодилась. Бутылку он вернёт, никогда не заберёт себе… но может отдать кому-то другому. Кому-то, кто нуждается в ней больше, чем я. Цыпе, например.

– Проснись, пожалуйста!

У него очень мягкий голос, ласковый, как его ладонь на моём плече.

Я снова поднимаюсь, и снова меня качает, но боль уже лишилась своих острых мечей и шпаг, теперь у неё, похоже, остался только один тупой кухонный нож.

Мне видно его руку на песке. У него поранен безымянный палец с тыльной стороны ладони – наверное, оцарапался где-нибудь в лесу. Я уже давно заметила у него эту рану. Так как обработать её было нечем, и пластыря тоже не было, она, очевидно, регулярно размокала и воспалялась – выглядит всё это, мягко говоря, не очень.

И вот именно сейчас я, пребывая в каком-то полу-контуженном состоянии, выуживаю из зиплока тюбик с мазью и выдавливаю ему на палец. И если бы я на этом остановилась, так нет же, ещё и размазываю, чтобы распределить равномерно и покрыть все воспалённые участки.

Он сидит молча, недоумевает, наверное. А я всё-таки понимаю, что веду себя неадекватно, и произвожу не самое хорошее впечатление. Может, он спишет мои странности на жар?

– Вот, здесь горячая вода, как ты любишь. Только берись за кольцо, не обожгись…

О, Господи… горячая вода?! Я изо всех сил стараюсь не расплакаться от счастья. Получается с трудом. А вот встать на ноги вообще не получается. Я снова отключаюсь.

И прихожу в себя у него на руках. Он несёт меня в лес. И когда ставит на ноги, задаёт жуткий вопрос:

– Помочь раздеться?

– Нет! – практически вскрикиваю. – Я сама.

– Хорошо. Я недалеко. Если что, зови.

И, видимо, от ужаса перед тем, что он собирался, допускал возможность сделать со мной, у меня появляются силы на всё. И на то, чтобы раздеться в холодном, медленно погружающемся в сумерки лесу, помыть себя горячей водой, вытереть маленьким полотенцем, надеть всё чистое и сухое. И, наконец, почувствовать себя человеком, женщиной, защищённой элементарным гигиеническим средством. Поверх трикотажной майки с длинным рукавом я натягиваю толстовку и куртку, то есть всё, что у меня есть. Грязные вещи аккуратно складываю в освободившийся пакет – как только появятся силы, отстираю, если это будет возможно. Но выбрасывать их в любом случае нельзя, здесь одежду достать негде.

Из лесу выбираюсь медленно, придерживаясь за стволы деревьев. Сейчас мне не верится, что каких-нибудь два дня назад скакала, как горная коза, по лесу, даже взобралась на скалистую гору. Наверное, боль нанесла моим силам гораздо больший урон, чем я могла предположить, лёжа там, на песке у моря.

Он сидит на игольчатом настиле под елью, подперев спиной её ствол. Завидев меня, поднимается и подходит.

– Давай помогу, – говорит.

Я протягиваю ему рюкзак – в моём положении отказываться от помощи слишком большая роскошь – едва стою на ногах. Да и боль никуда не делась, притупилась только.

Но он снова делает это – легко поднимает меня. И я бы, может, воспротивилась бы… ещё вчера. Но сегодня – это совсем другое дело. Мой мозг словно размяк, как и мои мышцы, как и моя воля.

Поэтому я молча позволяю себя нести, и… заряжаюсь энергией. Потому что, когда кто-то готов взять тебя на руки, это очень много энергии. Самой ценной, самой полезной.

Jim Croce – Time in a bottle – 1973

В моей норке полыхает костёр. Но я не пугаюсь и не возмущаюсь – сегодня у меня на это нет сил. А ещё доверие. Странная вещь: что бы он ни сделал – плохое или хорошее, мне или кому-нибудь ещё – оно только укрепляется.

Мы сидим рядышком на моём вновь обретённом коврике для сна и греемся. Он то и дело забрасывает в него поленья, иногда снова уходит в лес, чтобы притащить сухую ветку, разламывает её на фрагменты, упёршись ногой в один конец и натягивая на себя другой. Я временами проваливаюсь в сон, просыпаюсь и снова быстро засыпаю. Мне, наконец, тепло.

Сквозь дрёму слышу, как приходит девушка и зовёт его в лагерь. Он называет её красивым именем и говорит, что не может. Она недовольна и сообщает ему, что другие его тоже ждут. Он отвечает: «Не сегодня». Потом приходит Цыпа. Я заставляю себя проснуться, но не хочу встречаться с ней взглядом, поэтому держу глаза закрытыми.

– Уже поздно. Пойдём. Пора спать, – говорит она ему тихо.

– Этой ночью я буду здесь.

– Но… все же ждут… тебя. Всем без тебя… неспокойно!

– У вас там Леннон и его мачете. И ещё восемь парней. А она здесь одна.

– Может, предложим ей переместиться в лагерь и спать вместе со всеми?

– Не сегодня. Сегодня ей удобнее здесь.

– Тогда я тоже сегодня тут переночую. Можно?

– Нет. Ты будешь ночевать в лагере.

– Почему?

Её голос… капризный, что ли?

– Потому что. Иди. Уже поздно.

Я впервые слышу, что бы он так разговаривал с девушкой. Ну, не считая меня. До этого момента я была единственной.

Единственной.

Хорошо, что мой нос завёрнут в спальник. Просто улыбку, которая сейчас рвёт мои потрескавшиеся губы, невозможно сдержать. Но можно спрятать. От всех.

Спустя ещё время меня будит не голос, а движение. Вернее, руки, снова обёрнутые вокруг меня.

Костра больше нет под камнем. Теперь под ним я, а костёр втрое уменьшился в размерах и тихонько потрескивает рядом. Спросонья я, видимо, слишком сильно подкидываюсь и слишком рьяно озираюсь по сторонам, потому что ему приходится объяснять:

– Песок под костром уже достаточно прогрелся. Теперь тебе точно будет всю ночь тепло.

Боже, если бы в тот самый первый день, когда я только пришла в себя, он заговорил бы со мной этим голосом, я никогда бы сама не поверила в то, что этот парень способен кого-то избить. А картинки в своей голове сразу списала бы на больное воображение.

– Ты простудилась… застудила себе… всё, когда спала на земле. Поэтому тебе так больно. Нужно хорошо тебя прогреть. И давай посмотрим, что там с лекарствами.

В рюкзаке на самом верху лежат пакеты с печеньем и сырки. Я вынимаю их и протягиваю ему. Он смотрит с непониманием.

– Возьми для Цыпы, – объясняю. – То есть, для Альфии.

Его лицо как будто темнеет. Он недолго смотрит в мои глаза, совсем коротко. Потом подносит руку к лицу, словно хочет укрыться от чего-то, но потом, вспомнив, что его видят и судят, убирает её. Снова бросает на меня взгляд, и он такой странный, в нём есть нечто такое, чего я ещё не видела.

– Понимаешь… я не знаю, имею ли право принимать такие решения. Или речь вообще здесь не о правах, а о здравом смысле. Я боюсь ошибиться, особенно потому, что помню так же мало, как и все остальные. Но просто ответь, можно ли, правильно ли отбирать шанс у одних и отдавать его другим?

– Это маленькая часть шанса. Целиком ты его отобрать не можешь.

Или можешь. Если забьёшь до смерти. Что в теории и практике абсолютно осуществимо.

– А если я ошибусь?

– Не ошибаться невозможно. Принимая любое решение, вместе с ним ты принимаешь и долю риска.

– Цена слишком высока. Не уверен, что мне хватит сил её платить.

Здесь понимание разговора намёками для меня заканчивается. А ему, видно, очень надо выговориться.

– Ты никому не сказала, что заболела. И я понимаю, почему, но… я не дал тебе ужин, сытно ели другие – сильные и здоровые. А ты лежала без сознания на ледяном песке…

У него глаза красные, что ли? Дым от костра попал?

– Не ледяном. Просто холодном.

– Ты никогда не жалуешься. И я не увидел то, что должен был. Я видел и, вероятно, вижу то, что хотят, чтобы я видел. Меня легко ввести в заблуждение… и я могу допустить ошибки, которые приведут к страшным последствиям. Чего ещё я не замечаю? Что ещё от меня скрыто? Как много того, что мне нужно откинуть, чтобы увидеть реальность?

Ему тяжело. Изнутри ответственность, которую он на себя взвалил, выглядит совсем не такой, какой я видела её снаружи. И меня тоже ввели в заблуждение, показали только блестящий чистенький бочок.

– Эти двое пропавших… пропали вместе со всеми двадцатью шансами на выживание. Они забрали всё. Наше бельё, наши лекарства, наши сокровенные предметы, наши спальники и наши куртки. Им плевать на восемнадцать других жизней, главное дать максимум шансов себе. Как мне быть с этим?

– Сказать о том, что случилось всем.

– И единой этой группе уже никогда не стать. Даже если и был такой шанс, теперь каждый сосредоточится только на себе.

– Скрывать от других то, что произошло правильнее?

Он опускает взгляд на песок. Задумывается.

– Я решил, что им ещё можно внушить идею общности. Идею единства. Потому что вместе у нас должно быть больше шансов выжить.

– Должно быть, – повторяю вслух.

Чего я не говорю, так это того, что не всё то, что должно, случается. Он это знает и без меня.

– Поешь, тебе нужны силы. Твоя фляга наполнена водой. Тёплой. Тебе нужно и пить тоже.

– Всю еду можно оставить себе? – уточняю.

Он вздыхает. И снова это взгляд…

– Прости, что лишил тебя возможности поесть.

– Ничего. На твоём месте я поступила бы точно так же. Кто не работает, тот не ест.

Он снова опускает глаза, а за ними и голову.

– Я знаю, что как минимум однажды ты меня накормила.

Меня аж в жар бросает от этого заявления.

– С чего ты взял?

– Рэйчел рассказала.

– Рэйчел?

– Рыжая.

– А…

У многих теперь вместе с рюкзаками появились и имена.

– Это были силы на весь следующий день. Мало кто понимает, что все эти рюкзаки, трусы и зубные пасты, палатки, фонарики, зажигалки, лекарства, куртки и дождевики стали возможны, потому что одна девочка достала для меня одну раковину. И на следующий день мне хватило сил и ясности ума, чтобы найти след воров и догнать их. И только один человек увидел это – Рэйчел. Я стараюсь не провоцировать интриг, обид, всегда контролирую себя, заставляю ко всем относиться одинаково и ровно. Но это становится всё труднее и труднее.

Он поднимает глаза и в них теперь жёсткость.

– Почему ты делаешь это? – резко спрашивает.

– Что именно?

– Стараешься казаться хуже, чем есть на самом деле. Настраиваешь против себя громко, а заботишься тихо. Легко жертвуешь своим здоровьем на благо других.

Я даже не знаю, что на это отвечать. Разве всё это обо мне?

– Ничего подобного я не делала!

– Рэйчел сказала, это ты достала самую большую раковину. Упёрто барахталась в ледяной воде во время прилива, когда все остальные вылезли. Этим моллюском потом накормили меня и заставили поверить, что заботились.

– Нет, не заставили. Это правда. Не я подумала о тебе. Это Цыпа. Она хотела достать для тебя раковину, но не смогла.

– Вода была слишком холодной?

– И слишком быстро прибывала, – киваю я, не почуяв подвоха.

– А ты смогла?

Его взгляд пронзителен, прямо протыкает насквозь, мне аж больно.

– Сегодня вечером все ели печёную рыбу, разделенную поровну между теми, кто её добывал, и кто хотя бы делал вид, что её добывал. Из всех только одному человеку было неуютно есть, зная, что ты голодная – Рэйчел. Ты заплатила слишком дорогую цену – ты переохладилась. И теперь загибаешься от боли, пока остальные сытые и довольные спят в спальниках и палатках с чистыми зубами и в чистых трусах. И им всем, кроме Рэйчел, на твои страдания наплевать.

Но я… и не ждала другого. Голод, вечный голод не стимулирует думать о других. Это нормально. Это выживание. Что меня удивило, так это ты, Альфа. Твоё присутствие здесь.

– Я прослежу, чтобы костёр как можно дольше не гас ночью. Засыпай и набирайся сил.

Это что-то высокое, вроде небольшой горы, в сплошь застроенной старинными зданиями, улицами. Под горой – речка, а за ней красные крыши и купол грандиозного собора. Я стою у парапета среди толп людей с фотоаппаратами и рюкзаками за спиной, глазею на панораму, а внутри меня такое счастье с придыханием, что я едва могу удерживать его внутри, но оно всё равно прорывается наружу улыбкой до ушей. Я кусаю себя за губу, чтобы притушить его, потому что его причина не в соборе, и не в речке, и не в крышах старинных зданий, в которые я так влюблена, не в причудливых сказочных скверах и парках, не в гранитных тротуарах, засыпанных пожелтевшей листвой. Дело в человеке, который всё время рядом. Мы путешествуем вместе. И я чувствую его всё время. Я думаю о нём каждую секунду и вижу его во всём, что так меня впечатляет, радует, восхищает. Мир прекрасен и интересен только потому, что в нём есть он. Человек. Который рядом со мной.

Beyond the Waves – Eternal

Я открываю глаза. Уже начало светать. Наверное, часов пять утра.

Он лежит на песке рядом со мной. И спит, обняв себя обеими руками – холодно. Мне хочется его согреть… и не потому, что вчера он так незабываемо отогрел меня, а потому что ему холодно. Интересно вот, как бы он отреагировал, если бы я укрыла его чем-нибудь… своим.

Под утро всегда холоднее всего. Часов с трёх ночи, может быть, и до самого рассвета. В такие часы я редко сплю – это практически невозможно, потому что трясёт, как лихорадочную.

Всё, что мне нужно сделать, это тихо расстегнуть спальник, вытянуть его из-под себя, укрыть его одним крылом. Он не просыпается, только хмурится во сне.

А мне не холодно. Не знаю, почему. Не так мягко, как было, но и не холодно. Мне почему-то так… даже теплее, чем спальнике. Наверное, это удвоенное теперь тепло наших тел.

Я закрываю глаза с мыслью, что после моего пробуждения его здесь уже не будет. Он ведь сказал, что старается никого не выделять, ко всем относиться ровно. А спать с кем-то под одним спальником – это совсем не вписывается в его тактику.

Но… проснувшись, он не спешит откинуть одеяло и уйти. Сквозь дрёму мне слышно, как осторожно, почти бесшумно он поворачивается на бок, лицом ко мне. Я это понимаю, потому что ощущаю его дыхание, и окончательно просыпаюсь. Но не открываю глаза. И он снова делает это – нюхает меня. В первый раз было вчера, когда он взял меня на руки, чтобы отнести под камень. Когда наши головы оказали совсем рядом, я слышала, как резко и глубоко он сделал вдох где-то у меня за ухом. Подумала, просто тяжело ему, наверное. Но во время приземления он это повторил. Понюхал, как нюхают звери друг друга или добычу, или воздух… в поисках врагов… или самки.

И вот сейчас опять, но не резко и украдкой, как вчера, а тихо, медленно, сосредоточенно крадётся своим дыханием по моим волосам, лбу, виску, и по щеке спускается к шее. И всё это с такой осторожностью, что, будь я во сне, никогда бы не почувствовала.

Я не выдерживаю и распахиваю глаза:

– Что ты делаешь?

– Ничего.

Вот это наглость! Наглость не в том, что он отрицает факт поимки с поличным за очень странным занятием, а в том, что даже на мгновение не смутился. Вот это самоуверенность!

И только когда он отворачивается, я успеваю заметить мелькнувшую на его лице панику. Но уже через мгновение, встав и потянувшись, он совершенно спокойным тоном сообщает:

– Уже утро. Пора отправляться на поиски еды.

Я начинаю было тоже подниматься, как он вдруг останавливает:

– Нет! Ты лежи. Насчёт еды не переживай, будет и у тебя завтрак.

– Мне бы хотя бы обед, – вздыхаю.

– И обед тоже. И ужин.

Наши взгляды встречаются. Я не уверена, стоит ли верить своим ушам, а он, только через время отмерев, добавляет:

– Выздоравливай. И набирайся сил.

Мне нравится смотреть на его спину и плечи, но не нравится, что он удаляется так быстро. И почему-то очень хочется крикнуть вдогонку: «Наплюй на свои принципы и приходи спать в мою норку следующей ночью!». И потом, когда он удалится настолько, что уже не будет слышать, добавить: «Я согрею тебя».