Глава 23. Рукавичка

FINNEAS – Love is Pain

Я не дура – соглашаюсь. День и так был дурацким. Из еды – только орехи, из занятий – только меланхолия. А раскисать нельзя. Нужно думать о хижине.

Парни в лагере строят их, кто во что горазд: только из веток, из веток и глины, в земле, над землёй. Объединяет их одно – почти все подселяют к себе девочек. Те охотно подселяются. Если за нами и впрямь наблюдают, то эксперимент, пожалуй, докажет лишь то, что человеческие существа совсем не сложные явления. Принцип образования пар оказался простым.

Едва мы с Ленноном размещаемся в его палатке, как вдруг молнию дверцы открывают.

– Подвиньтесь, – требует Рыжая.

И мы двигаемся естественно. Леннон не выглядит счастливым, когда я спрашиваю её:

– Кто ещё там мокнет?

– Ну… Умник не достроил свой шалаш и…

– Из девочек! – резко уточняет Леннон.

– Из девочек только Инвалидка.

Леннон как-то нервно смотрит на меня, потом вылезает наружу, попутно выговаривая Рыжей:

– На фига ты в обуви внутрь-то влезла? Смотри сколько грязи нанесла!

Пока его нет, она высовывает из палатки руку и срывает с куста рядом широкие листья, аккуратно убирает ими всю грязь. Я ей не помогаю.

Вскоре Леннон возвращается с девушкой на костылях. Она не мокрая – её куртка лучше даже, чем у Леннона, но ноги в грязи, как и костыли. Ей требуется такое долгое время, чтобы пролезть в дверь палатки, что мне уже начинает казаться, будто это никогда не закончится. В итоге, когда ребро костыля цепляется за молнию у основания, она дёргает его с таким остервенением, что конечно же надрывает её. Дверь отныне никогда не закроется плотно, в ней всегда будет брешь. Леннон ничего ей на это не говорит, только зубы стискивает.

Грязь и мокрые иголки, которые она нанесла своими массивными ботинками, на этот раз убираю я. Никто мне не помогает.

Спим мы вначале сидя, а потом начинаем по очереди заваливаться на бок.

James Blake – Are You Even Real?

Мне снятся собственные ноги и слои юбки из белой лёгкой ткани. Она достаточно короткая, так что мне видны лодыжки. На ткани есть кружева, и я молча любуюсь ими и тем чувством, которое цветёт внутри меня нежностью – моя рука в его руке. Мои пальцы пропущены сквозь его пальцы, удерживающие мою ладонь не слишком крепко, но достаточно, чтобы её невозможно было вырвать. Вокруг нас мистерия ультрасовременных зданий: короб с зияющим пространством внутри, торчащие из бассейна шпили с цветными шарами, безобразный оранжевого цвета металлический паук, уровни переходов между высотками. Мы блуждаем во всём этом хаосе архитектурной мысли, глазея по сторонам, я смеюсь, потому что мне нечего бояться – я с ним. Он выведет, найдёт путь, и защитит, если потребуется. И я сжимаю его ладонь крепче, а он в ответ ещё крепче мою.

Просыпаюсь от боли в руке. Автоматически выдергиваю её из-под чего-то адски тяжёлого. Уже наверняка начало светать, потому что даже в палатке можно кое-как рассмотреть всё без искусственного освещения.

Моя рука была придавлена к земле грузным телом Инвалидки. Как она тут оказалась, не понятно, потому что накануне вечером ютилась в противоположном углу. Сейчас она вжала меня в тканевую стенку так, что палатку перекосило, и спит фактически на моём надувном коврике. Он у меня широкий – если двоим людям лечь рядом достаточно компактно, его ширины хватит на двоих. Ну и этим вторым вчера был Леннон. Собственно, он и сейчас на своём месте, только вместо меня теперь Инвалидка, а я на земле. Но это не самое интересное. Её левая рука обнимает грудь Леннона, а голова лежит на его плече. Я не знаю, спит ли он, или только притворяется (как, вообще, можно спать, когда на тебе отдыхает такая крупногабаритная девушка?), но Рыжая, лежащая по другую его сторону, пялится на меня во все глаза и многозначительно подмигивает: видала, мол, какие дела? Потом она загораживается от развернувшегося зрелища ладонью и ржёт.

Мне не до смеха.

– В туалет не хочешь? – спрашиваю её.

Она кивает, и мы молча вылезаем, чтобы не беспокоить парочку.

Снаружи уже действительно светло, и день, похоже, собирается быть солнечным. От перспективы наконец-то согреться, у меня аж радостно становится на душе.

А Рыжая, тем временем, ржёт в голос:

– Нет, ну ты это видела? Какая конкуренция, мать её! Жесть! Тебя же… тебя же… ха-ха… в прямом смысле выдавили из-под мужика!

Причём дважды, думаю про себя. И оба раза я туда даже не стремилась.

Не успеваем мы вернуться, Леннон, сложив на груди руки, уже ждёт нас. Его малость потряхивает – видимо, от холода, рано же ещё совсем.

Я снимаю его куртку и отдаю:

– Возьми, погрейся.

– Спасибо, конечно. Но меня уже «обогрели».

Сказано это было сквозь зубы и с деланно злым лицом, но я-то всё равно вижу иронию в его сощуренных глазах и виновато улыбаюсь в ответ.

– Палатку жалко, – говорю.

– А ты не жалей. Добудь иголку с ниткой – наверняка у кого-нибудь есть – и заштопай.

Я задумываюсь: попрошайничать мне как-то не хочется.

– Давай так, – предлагаю ему. – Ты добудь, а я зашью.

– Идёт! – машет кудряшками Леннон и подставляет пятерню.

Я отвечаю с чувством, так, что аж ладонь потом печёт. Вот вроде бы и ребячество это, а настроение становится во сто крат веселей, словно бы наше маленькое общество и не переживает сейчас серьёзное потрясение. Легко с ним, приятно так, комфортно. Ну, с Ленноном, я имею в виду.

– Так, – внезапно меняет он тон, обращаясь на этот раз уже к нам обеим – ко мне и к Рыжей. – Первую половину дня выделяю вам на питание. Во вторую коллективно строим хижину для неё, – кивает в сторону своей всё ещё занятой палатки.

– А потом? – спрашивает хитрая Рыжая.

– Потом тебе.

– А мне? – уточняю. – Когда? Позже всех?

Леннон вначале подозрительно на меня смотрит, потом заявляет:

– А тебе зачем? Ты же со мной живёшь.

– Размечтался! Я тоже хочу отдельную квартиру.

Он только щурится в ответ, пока Рыжая хихикает.

– Тебе тоже построим, не переживай. Давай вначале с Бегемотом разберёмся.

– Я не бегемот! – обиженно доносится из палатки.

Инвалидка, хоть и заспанная, но уже выглядывает через дверь.

– Я Дана!

Лишнего веса в Дане, надо сказать, ещё килограммов сто, невзирая на голодную прошлую неделю. Видать, её все подкармливали по очереди, а это уже вселяет некую надежду на целостность нашего общества, о которой так переживал Главный.

Обедаем мы опять моллюсками, и они уже, признаться, надоели похуже орехов.

– Зато быстро, сытно и всем хватает, – ищет плюсы Рыжая.

– Потерпите до вечера. Вечером запечём вам рыбу, – обещает Леннон.

– Где ты её возьмёшь, балабол? – хохочет Рыжая, она вечно подтрунивает над ним.

– Как это где? У народа. Старший им повелел всем в обязательном порядке сдать налог на инвалидность.

– Налог на что? – выпучиваю я глаза.

Они что? Уже и налоги придумали социальные, пока я там болела? Ну, типа, все сдают еду на благо Инвалидки, то есть Даны, и Цыпе на гипоаллергийный обед?

– На инвалидность, – повторяет Леннон. – Суть налогообложения очень простая: кто не платит, становится инвалидом. И так как мы сегодня на социальных работах, выплаты положены нам!

Ну вот, думаю. Самого его нет, а всё равно умудряется всеми командовать даже в своё отсутствие.

Jolene by Dolly Parton

И мы строим для Даны хижину в три пары рук. Хотя нет, в четыре: Леннон и ей находит работу – нанизывать широкие плотные листья на тонкие прутики для будущей крыши. Это очень кропотливое и долгое занятие, как раз для неё.

Мы с Рыжей по заданию заместителя главнокомандующего заострёнными кольями выбиваем пять отверстий в земле. Просто упираем колышек в почву и долбим по нему увесистым камнем, затем вынимаем и делаем в ней углубление. Леннон, тем временем, заготавливает пять держателей для будущей хижины – тоненькие стволы молодых деревьев.

Ещё когда он затачивал для нас с Рыжей колья, я заметила у него тот самый нож, который торчал накануне из рюкзака Альфы.

– Он мне говорил, что выменял этот нож у тебя.

– Так и есть.

– Тогда почему он снова у тебя?

Я просто не могу набраться смелости и произнести вслух: «Как он будет делать то, зачем ушёл, без ножа?».

И Леннон это понимает:

– Не переживай, он там разберётся тысячами других способов. Мачете здесь нужнее – да хотя бы хижину как построить без него?

– Третий день его нет, – напоминаю.

– Так и должно быть. Они далеко уйдут, а ему потом ещё возвращаться.

– Ему?

– Альфе, – согласно кивает Леннон. – Альфе. А ты почему не зовёшь его по имени?

– Потому что это не его имя?

– У всех нас тут не наши имена, Эл.

– Почему это? У меня моё! Но вы упорно называете меня Рыжей, хотя я даже не рыжая, а Рэйчел с медными волосами!

Леннон бросает на неё такой долгий взгляд, будто давно ждал, и вот, наконец, увидел. А она откровенно млеет от такого внимания, это очень заметно.

Хижину, само собой, нам не удаётся закончить за один день. Уходит и весь следующий, и на этот раз мы работаем с утра и до позднего вечера, а народ снова платит налоги. Зато на выходе хижина Даны – самая крутая хижина в деревне. В ней смело могли бы жить два человека, правда, кровать пока сделали только одну – для Даны.

Одновременно с нами закончил свой домик и Умник, у него, помимо стен и крыши, есть так же и печка с решёткой. Он смастерил её из глины, а глину добыл у ручья. Теперь горшки, которые я леплю, можно обжигать в этой печи, а в них носить воду, греть её, мыться, варить рыбный бульон.

Умник, всё с теми же двумя лоскутами поношенной чёрной плёнки придумал добывать морскую соль. Поэтому бульон у нас получается вкусным.

Первую ночь Дана спит, как королева, в своём новом просторном жилище. Но под утро второй с грохотом обрушивается её кровать. Мастерили мы её все хором: Леннон рубил молодые деревца для опор и настила, девочки искали длинные нити лесного плюща и связывали всё воедино. Но бывшие деревца, видавшие и ветра, и смену времён года, не выдержали габаритов Даны – разломились.

Леннон, заспанный и злой, хмуро почёсывая свои трубочки-кудряшки, ставит её в известность:

– Мачете у меня очень хороший, наверняка японская ковка – не иначе. Это видно и по форме лезвия, и по его остроте. Да и вряд ли я мог бы приобрести для себя какую-нибудь подделку. Но, знаешь ли, брёвна им я вряд ли срублю.

– Ничего. Я сложу эти палочки прямо на землю, постелю ещё веток еловых, и будет нормально. И места станет больше, ещё кто-нибудь поместится! – криво подмигивает ему.

Надо видеть лицо Леннона в этот момент: он будто всю соль Умника разом проглотил.

Вообще, Дана была бы симпатичной, если бы не такой наглой. Даже полнота и больные ноги не мешают ей так, как беспардонность. Она во всём такая: когда приносишь ей еду, она вместо «спасибо» говорит «чего так мало» или «опять эти моллюски»! Орехи любит, правда, но мой запас уже исчерпался, а в лесу я давно не была.

А его всё нет. Уже больше недели прошло. Цыпа каждый вечер сидит на берегу с ужином для него в руках. К своему стыду, и я вглядываюсь в горизонт каждые полчаса. Ладно, чего уж там, каждые пять минут.

Все его ждут, не только мы с Цыпой.