Глава 33. Последняя

Failing to Meditate – Maceo Frost

Прямо с порога наваливается болезненное ощущение пустоты, как если бы ты вновь попал в место, с которым связаны дорогие сердцу воспоминания и люди, которых больше нет, но от тоски по ним и по тем временам, которые тоже никогда не вернуть, всё внутри тебя само собой рвётся.

Моё горло словно кто-то сдавливает, не позволяет дышать, но и в то же время воздух здесь такой чистый… очищающий, потому что стены, увешанные картинами и фотографиями в аккуратных, безрассудных коллажах, я вижу не в первый раз. Они будто жили где-то во мне, прятались в обрывках снов, видений, и вот ожили: новые, пугающе реальные, и такие знакомые.

Рюкзаки устало шлёпаются на пол.

– Я выставлю термостат на восемнадцать градусов… Нормально? Мне в больнице было до одури жарко. А тебе?

– А? Что? – не понимаю я, о чём он.

– Я говорю, в больнице было жарко мне. А тебе как?

– Мне нормально.

– Тогда на девятнадцать? Или двадцать?

Он стоит у стены, опираясь на неё рукой, потому что костыль уже отшвырнул в сторону, но, невзирая на показное геройство, травмировать свою и без того уже травмированную ногу не хочет.

– Выставляй, как считаешь нужным. Мне по-всякому хорошо.

– Надо сразу постельное снять и закинуть в стиралку… Ещё пару часов на сушку, итого через три часа сможем... залечь спать. Хотя тут убрано, я смотрю… Наверное, отец уборку присылал, – добавляет.

У него такой обычный, непринуждённый тон и манера взаимодействия с этим местом, что и моя сентиментальность немного отступает.

Кругом рисунки – акварельные, карандашные, пастельные, и с каким-то почти детским возбуждением в сердце я понимаю, что мои. В углу совсем скромно повисли на жёрдочке медали на цветных лентах, на полке пылятся кубки-награды за участие в турнирах и соревнованиях «по биатлону» и «стрельбе из лука» – явно не мои.

– Как думаешь, эту штуковину можно снять? – кивает на серый пластиковый сапог на своей ноге и расшнуровывает единственную свою кроссовку.

– Её только сегодня надели, так что не думаю.

– Док сказал для мытья можно снимать.

– Не стоит. А то ещё криво срастётся твоя нога.

– Она уже срослась… на вид ровно. А эта фигня, вообще, не понять, зачем!

Одна стена выглядит чуть темнее и ярче, чем остальные. В самом центре гордо поблёскивает стекло, закрывающее длинное вертикальное фото: двое крепко обнимающих друг друга людей. Я присматриваюсь, и моё сердце сжимается: это мы. Совсем другие – более юные, уже не дети, но ещё не взрослые – но это мы, и я держу его обеими руками с такой решимостью, будто кто-нибудь пообещал его у меня отнять.

Как и почему я могла решиться забыть его? Это ведь всё равно, что добровольно отказаться.

Я моргаю часто-часто, чтобы слёзы, противные, не мешали видеть, и никак не могу оторвать взгляд от фото. Оно настолько настоящее, искреннее, и в нём так много жизни, чувств, будущего, что, наверное, это лучшее фото, что у нас было, раз уж его повесили на самое видное место.

– Ты снимала её раз двадцать «потому что эта стена только для достижений». И мы из-за неё ссорились, – говорит тихо и совсем не тем тоном, с каким прежде выяснял мои предпочтения в отношении температурного режима.

– Мы? Ссорились?

– Да. Чаще, чем хотелось бы.

Мой внутренний департамент управления слезами, видно, решил меня сегодня затопить. Я тру лицо пальцами, ладонями, на несколько мгновений прячусь за ними, сама не знаю, от чего.

Tom Odell - Just Another Thing We Don't Talk About

Сушильная машина тихо гудит в кладовке, на плите закипает кастрюля с водой, Альфа, полусидя на высоком стуле в одних шортах, клацает ножом по деревянной доске, нарезая хлеб для гренок, и грызёт морковку.

– Держи! – протягивает и мне одну.

Им теперь сложно не любоваться – за месяц нас откормили в больнице так, что от истощения не осталось и следа. Целый месяц потребовался моему Альфе для восстановления, а я могу существовать только в том пространстве, где есть он.

– Ты почистил и для меня?

Его забота всегда особенная, или может, всё дело только в том, как я её воспринимаю.

– Конечно. Ты же не бросила меня одного в этом аду, который называют больницей. Целый месяц разделяла мою ссылку, как декабристка, так что я теперь в неоплатном долгу!

Его глаза щурятся. Рот растянут в улыбке, а губы немного влажные от морковки.

– Иди ко мне… – просит, внезапно посерьёзнев.

От него пахнет шампунем, средством после бритья и морковкой. И мне так приятно прижиматься к его шее щекой и губами, так головокружительно сладко втягивать носом его морковное дыхание.

Тихо, тепло, спокойно. Разве не в этом счастье?

– Ну что? Всё обсмотрела? Ящики и шкафы помогли?

– Не особо.

Я вздыхаю. У меня, оказывается, так много всего… а память полностью никак не возвращается.

– Вот, что нашла… – показываю зажатую в ладони гигиеническую помаду. – И почему я не взяла её с собой?

– Да уж, – соглашается он с усмешкой. – У наших губ была бы совсем другая жизнь! Но я бы взял не помаду, будь у меня шанс закинуть в свой рюкзак из прошлого что-нибудь…

– А что взял бы?

– Винтовку. И ящик патронов!

Меня неожиданно разбирает от смеха: действительно, даже пережив все лишения, я продолжаю мыслить неконструктивно. В отличие от него.

– А знаешь… – я глажу ладонью мышцы на его плече и предплечье, – мне так безумно жаль дом, который ты построил.

– Почему?

– Ну вот, всех же теперь эвакуировали, и он там стоит одинокий, пустой… а в нём столько твоей энергии! Сил твоих…

– Не только моих, всей деревней его строили.

– Не всей. Мне нравится этот… наш дом. Но я жила бы с тобой и в срубе, вдали от всех, с винтовкой и без гигиенической помады, без шампуня, без душа, но всегда рядом с тобой. И я была бы счастлива не меньше.

Я чувствую, как меняется его дыхание, как ускоряется сердечный ритм.

– И я был бы счастлив.

Вздохнув, добавляет:

– Но как же хорошо, что у нас есть шампунь и помада, больница, будь она неладна, и выходя за дверь, не нужно брать с собой винтовку!

Мы снова смеёмся, долго и почему-то до слёз.

Я ни разу его не упрекнула. В чём? В том, что помнит. Абсолютно всех и, по-видимому, абсолютно всё. А ведь говорил иначе…

– Как мы оказались в этом? Почему?

– Поссорились.

Он отвечает так быстро, словно давно ждал вопроса. Или вопросов.

– Из-за чего?

Пожимает плечами.

– Из-за пяти минут.

– Пяти… минут?

– Да. Я потратил твои пять минут на другого человека.

– Как это?

– Должен был забрать тебя из института, приехал, но встретил знакомую и не заметил, как ты вышла.

– И из-за этого мы поссорились?

– Да.

Он поднимает на меня глаза и долго рассматривает моё лицо. Потом спрашивает:

– Что? Не узнаёшь себя?

– Не узнаю, – признаюсь.

– Не ты одна. Я тоже себя не узнаю.

Он так глубоко вздыхает, словно до этого горы ворочал, и отворачивается, смотрит в окно.

– Я думал, ты увидишь близких… свои вещи, наш дом, и вспомнишь сама, но... Наверное, уже нужно рассказать.

– Давно нужно.

– Окей, – кивает, но так ничего и не говорит.

Nirvana – Stone

Через время, собравшись с мыслями, всё-таки решается.

– Твой отец… оказался не просто умным человеком, а умнее всех нас вместе взятых. Если что-то запретить двум едва оперившимся птенцам, они только сильнее будут этого хотеть и упорнее добиваться, – он умолкает на мгновение, снова заглядывает мне в глаза. – Мы захотели жить вместе давно, но нас с переменным успехом сдерживали. В конце концов, мы объявили, что дальше ждать не намерены. Он был против, как и все остальные, но в отличие от всех остальных, его «против» простиралось далеко за пределы нашего желания начать жить вместе. Он всегда был против «нас в принципе».

– Почему?

– У него есть причины, и их можно понять. В общем, он поставил условие, с которым мы согласились, потому что он единственный из всех не пытался внушить, что «ещё рано», «будет сложно» и прочее. Фактически, стал единственным, кто поддержал… а точнее, просто сказал об этом, поддерживали на самом-то деле другие, но он был впереди всех и с условием.

– Каким?

– «Отдельно и независимо означает: отдельно и независимо».

– Независимо?

– То есть, никакой помощи от тех, кто старше. Мы с тобой согласились слёту, ты сказала: «Подумаешь, какая ерунда! Сто лет они нам нужны со своими деньгами!». И мы сняли квартиру. За неё нужно было платить, а ты в то время ещё не закончила школу, поэтому подработки было мало, и мне пришлось поставить учёбу на паузу. Первую работу я нашёл быстро, она была в отеле – я принимал гостей, и однажды, когда ты приехала ко мне после школы, тебе она категорически не понравилась.

– Чем?

– Всем, – улыбается. – Ты сказала, что эта работа – прямой путь к нашему разводу.

Он ещё некоторое время как будто рассеянно бродит по моему лицу взглядом, затем внезапно становится серьёзным. Даже слишком.

– Тогда это слово прозвучало впервые. Мне оно показалось смешным, ненастоящим. Чем-то таким, что в принципе не может случиться.

Пауза и тяжесть в выражении его лица, взгляд, теперь устремлённый на город заставляют волоски на моих предплечьях подняться.

AVAWAVES – Resistance

– Мы начали ссориться. Точнее, друг на друга обижаться. Делали это по мелочам, бездумно. Обиды незаметно переросли в бойкоты и напряжение. Что интересно, мы даже не до конца соблюли условие, потому что матери по очереди таскали нам еду, отец помог с работой, которая не вызывала бы у тебя раздражения и оплачивала нам хотя бы жильё. Денег всё равно не хватало, как и времени. Особенно времени – катастрофически. Из времени, точнее, из его отсутствия как-то появилась ревность… причём неожиданно острая.

Сушилка останавливается и сигналит об окончании цикла, в нашем доме наступает тишина… слышен только далёкий шум суетливого города.

– Я всё не мог понять, как же такое возможно? Двое людей так сильно нуждаются один в другом, но при этом сами же себя и разрушают. Кажется, что ну вот завтра мы со всем разберёмся, но с каждым днём становится только хуже и нагнетается такое чувство, будто точка невозврата она уже вот-вот… а движение навстречу даже не начиналось.

Он снова вздыхает. Потом кладёт ладонь мне на спину, всё так же глядя в окно.

– Знаешь, я очень много думал. В последние месяцы было полно для этого времени. Мне раньше казалось, что тебе… не хватает женственности, ласковости, я считал, что ты разбалована деньгами и вниманием, поэтому такая эгоистка. Я безбожно ошибался. Оказалось, каждая твоя отсутствующая ласка – это обида. Я обидел и не заметил или забыл, а ты уходишь в институт и не целуешь на прощание. Я не целую при встрече, и ты молчишь весь вечер, а его всего-то час у нас перед сном, и вместо того, чтобы хотя бы в нём – во сне – быть вместе, мы поворачиваемся друг к другу спиной. В момент относительного примирения у нас случился спокойный взрослый разговор, и ты сказала, что хочешь быть со мной, и что, возможно, наша проблема в неопытности. «Неопытность лечат у семейных терапевтов» – предположила ты, но я от идеи отказался… сказал, что не псих. Ты стала ходить к терапевту одна, и очень скоро озвучила эту идею с программой по выживанию, принесла кипу документов, которые нужно было подписать, если мы согласимся, но ни разу не упомянула о вмешательстве в память. Я назвал это бредом. И запретил тебе даже думать о нём. А потом… спустя почти месяц, в апреле, просто стечение обстоятельств – наша ссора, твои слёзы… От злости я сказал то, чего на самом деле никогда не думал. Сказал, что имею право распоряжаться своим временем и своей жизнью так, как сам захочу, а не так как прикажешь ты. Тебе было неприятно, от того что ты увидела. Может быть, даже больно, потому что действительно, нам не хватало времени «вместе». А мне не хватило ума понять, что совсем не важно, есть причина для ревности или нет, важно то, что ты чувствуешь... И вместо того, чтобы сказать тебе главное, правду, сказал, что ты упрямая и чёрствая. Ты даже не разозлилась… ты вышла… за пределы себя. Это самое страшное, когда ты молчишь. Ты ведь не только молчишь: в тишине ты принимаешь решения. Я спустил пар, сбрив нафиг волосы, чтоб никто больше меня за них не трогал, и у тебя не было причин для ревности, а когда вернулся домой, тебя уже не было. Телефон отключён, а на моей подушке лежал твой проспект об эксперименте. Рюкзак собирал из всего, что смог найти в нашем доме в контексте слова «выживание».

Помолчав, со вздохом признаётся:

– И нас бы нашли раньше, если бы я оставил проспект там, где он лежал, но мне нужен был адрес, и я сунул его в карман. Позвонил матери, сказал, что мы собрались в путешествие, и связи, возможно, не будет. Если б только я прочитал твои документы, внимательно изучил их… ну или хотя бы не забрал проспект, нас нашли бы, наверное, на второй день… и всего бы этого не было.

Последнее он произносит с какой-то странной грустью, словно бы и жалеет, о том, что случилось, но в то же время и рад был пережить его.

- Мы так сильно изменились? – спрашиваю его.

- Да, очень сильно. Оба. Отец… точнее, наши отцы там затеяли разбирательство, разносят их по кирпичику, считают, вся эта система незаконна, потому что есть погибшие. Не из нашей группы, а из предыдущих. Но… я не знаю. Нас ведь никто не изучал, не наблюдал, мы оказались там по собственному выбору, и каждый осознавал риски в меру своей глупости или безалаберности. Бог знает, сколько ещё людей пошли на это, и у каждого, абсолютно у каждого были свои причины. Но все они – наша хрупкая, уязвимая психика. Скорее всего, мы никогда не узнаем, почему там оказались Леннон, Рэйчел, Цыпа-Альфия – кстати, это её настоящее имя, я видел у отца список участников… но знаю наверняка, у каждого была какая-нибудь причина, расстройство или разочарование, боль, о которой хотелось забыть, проучить кого-нибудь, заставить пожалеть или почувствовать себя виноватым. Кто-то в лагере упоминал о методе лечения депрессии реальными гробами и могилами, наше выживание оказалось методом из той же серии.

Arise – KAINA

Где-то вдали слышится заунывный гул – это лифт кого-то поднимает наверх. А может, спускает вниз.

– Когда ты заболела, я вспомнил не всё, но многое, точнее, достаточно. Мне, конечно, захотелось всё тебе рассказать, и, если бы ты была в сознании, скорее всего, этим бы и закончилось. Но ты долго не приходила в себя, и чем дольше, тем прочнее вставали на место мои мозги. Вначале я ещё немного злился на тебя за то, вот что мы попали, но потом вдруг понял, что повзрослел за эти месяцы лет на двадцать. И всё, абсолютно всё стало выглядеть другим, изменило ценность. Я решил оставить всё как есть. И не потому, что это ты захотела стереть свою память, а из эгоистических соображений. Мне просто очень нравилось то, какой ты стала. Ты очень изменилась. Тоже повзрослела, но больше… как-то раскрылась, что ли. Я не хотел это нарушить. И решил провести эксперимент, свой собственный.

– Какой?

– Полюбишь ли ты меня таким, какой есть, здесь и сейчас, ничего обо мне не зная, а главное… главное, будешь ли ты снова со мной такой ласковой, как в детстве.

– А что главное?

– Что главное?

– Ну, ты сказал, что наговорил много всяких вещей, но не сказал главного. Так что главное?

– А, нет, оно не главное, далеко не главное, совсем не главное. Но важное – я теперь только это понимаю. Оно важное для тебя. Да и для меня тоже… Та девушка, она потрогала мои волосы, а ты это увидела и разозлилась. Я тоже разозлился немножко, ну, потому что это совсем не про меня. Дело в том, что я не воспринимаю девушек. Может, это и не совсем нормально, но факт. Я не реагирую на них… никак. Точнее, их «особое» внимание вызывает у меня раздражение, а нагота отторжение… иногда, в некоторых особо наглых случаях даже отвращение. Это важно, потому что тебе не нужно меня ревновать! Никогда. Просто потому что в моей голове в принципе не начинается тот процесс, о котором тебе стоило бы беспокоиться. А я ведь раньше тоже тебя ревновал, хоть и не признавался, но недавно понял, что тоже не стоит! – улыбается. – С кем бы ты ни проводила время, в чьей палатке бы ни ночевала, смотришь-то всегда только в мою сторону. В общем, мы с тобой оба не про «это». Просто у нас есть… кое-что гораздо большее, и появилось оно так давно и так рано, что мы никогда до конца не осознавали его ценность.

– Теперь осознали.

– Теперь, да. А главное в том… мы такие хрупкие, уязвимые… и у нас так мало времени! Всё теперь кажется таким… малозначимым.

Внезапно он протягивает руку и с какой-то томительной, неспешной ласковостью убирает волосы подальше от моего лица.

– Уже почти до плеч доросли…

– Прости, что отрезала их.

– Прощаю. Тем более, что ты пообещала больше никогда такое не вытворять… не посоветовавшись!

Потом наклоняет голову на бок, долго бродит взглядом по моему лицу, и внезапно признаётся:

– Какая же всё-таки ты красивая… у меня!

OneRepublic – Take It Out On Me (Official Audio)

И я внезапно вспоминаю, как это было. Самый первый червь сомнений. Школьная подруга как-то доложила суть и содержание разговора других девчонок нашего класса обо мне. Одна из них сказала: «Как такой мог повестись на такую?». У меня не было никаких сомнений в собственной привлекательности. Может, я и выглядела в глазах подруг посредственной, но дома мне так часто повторяли, какая я красотка, что вытравить эту убеждённость было не так уж и просто. Короче говоря, переданные сплетни не нанесли ущерба самооценке, но больно ударили по тому, как я стала воспринимать его. До того момента мне не приходило в голову, что он привлекателен и для других. Ещё в детстве мне частенько доводилось слышать восторги по поводу его внешности, но только от посторонних людей, дома никто и никогда не обращал на это внимания. Он был просто один ребёнок из многочисленных детей большого семейства. Мой самый лучший друг. Мой самый близкий человек, всегда и неизменно часть меня.

Я помню его… в самых первых своих воспоминаниях. Он там всегда очень активный и часто сосредоточен на мне. Мы вместе играли, вместе ели, чистили зубы, отдыхали у моря, учили таблицу умножения, болели ветрянкой. И только в пятнадцать, когда одноклассницам вздумалось нас обсудить, мне вдруг стало понятно: «Он не просто мальчик. Он парень, на которого обращают внимание, а значит, у него есть выбор. А значит, выбор есть и у меня.»

Мы друг друга словно и не выбирали никогда. Мы с самого начала были вместе. И если родители увозили его на месяцы в Европу, я очень страдала, но только в первое время. Потом жизнь налаживалась, текла своим чередом. Когда он возвращался – всегда минимум на полголовы выше, первые часы общения мы были словно чужими и даже не знали, о чём говорить.

Однако все наши близкие почему-то были убеждены, что во взрослой жизни мы так и будем держаться вместе. То есть, никто прямо об этом не говорил, но все это знали, включая нас. И вот, у меня возник вопрос: «А кто заложил это знание в наши головы?». Что если мы – это никакое не «мы»?

Бабушка очень огорчилась, когда я впервые высказала ей эти соображения. Она молчала и не могла подобрать слов. Потом, конечно, выдала что-то очень умное и убедительное, что я, разумеется, сразу же забыла, но вот длительная пауза и её растерянность только углубили мои сомнения.

Эта идея – проверить, насколько реальны наши чувства, насколько в действительности мы являемся частями целого, возникла именно в моей голове.

Он был в бешенстве, хотя редко терял самообладание – так его воспитывали – никогда не фонтанировать отрицательными эмоциями, переживать их поэтапно и осознанно. В тот момент, когда я предложила подвергнуть наши так называемые чувства тестированию, я думала его разорвёт от негодования. Он не орал, но только по раздутым ноздрям и округлённым глазам можно было догадаться, чего ему это стоило.

– Ну и бред! Большего бреда в жизни не слышал! – сказал он.

Вернее, процедил сквозь зубы.

Но так уж повелось, что, если я что-нибудь втемяшу в свою голову, ему приходится рано или поздно с этим согласиться. И начать думать, как выпутаться.

И сегодня, когда я вспоминаю о том, что мы пережили… точнее, как выжили, с ужасом осознаю цену своей глупости.

Я помню себя до испытания… избалованная достатком, теплом и безусловной любовью близких, не знающая цену ни чему вообще: ни любви, ни теплу, ни крыше над головой. Если совсем уж серьёзно, то авантюра, ставшая едва ли не роковым испытанием, действительно была мне необходима, чтобы вырасти в личность, в человека с ценностями. Но при чём тут он? Он таким и был с самого начала. Ни в чём этом не нуждался. В его голову уже были заложены и ценности, и чёткое знание кого и что он хочет и зачем. Он ни в чём не сомневался. Он жил, любил, учился, и он создал семью. Со мной.

И он отказался от всего этого, заведомо зная – судя по содержанию рюкзака – что его жизнь, возможно, будет поставлена под вопрос.

Почему он это сделал? Чтобы я раз и навсегда сняла свои сомнения с повестки дня?

– Потому что ты уже уехала. Отпустить тебя в «выживание» одну? С толпой неизвестных?

– Ты всё время… ты всё помнил! С самого начала! Мне следовало догадаться! Столько было знаков… но ты говорил, что не помнишь, и я верила!

– Нет. К сожалению, далеко не с самого начала, я уже говорил. Иначе сделал бы всё по-другому.

– Как?

– У меня есть миллион вариантов этого «как», но первое и главное – ты бы не заболела, не шастала бы одна по лесу, полному диких зверей и маньяков…

– Только один маньяк! Так, когда ты вспомнил?

– Когда держал твоё тело в руках, а тебя в нём не было. Я уже говорил.

– Вот так прям всё сразу и вспомнил?

– Нет, не сразу. Они позволили оставить одно воспоминание. Сколько я ни спрашивал, насколько широким или узким оно может быть, они не давали чёткого ответа. После я всегда проваливал тест, потому что жульничал, и так или иначе оставлял в памяти тебя. Они легко это вычисляли, показав мне твоё фото. Их датчики регистрировали изменения в сердечном ритме, дыхании и прочем. После трёх таких провалов мне сказали, что я не готов к эксперименту и задерживаю всю группу – ещё девятнадцать людей, которые давно и успешно прошли тестирование. Я попросил дать мне последний шанс, хотя с трудом уже понимал, зачем он мне нужен, и какова моя конечная цель, зачем я здесь, потому что гипнотические вмешательства раз за разом что-то ломали в моей голове. Когда голос предложил оставить одно воспоминание, я попросил: «Не нуждаться в еде и крове, нуждаться в человеке». На берегу проснулся первым. Жутко хотелось пить – не знаю, что они с нами делали, и почему все так остро страдали от жажды, вернее, все кроме меня. Жажда меня мучила, но страдал я от другого – от какой-то невыносимой, неопределённой тоски. У меня было такое чувство, будто я где-то потерял часть всех своих внутренностей, и от горя у меня аж звенело в ушах. Потом другие стали приходить в себя, и когда я разговаривал с ними, мне становилось легче, а потом я понял, что ищу. Ищу. Неосознанно, без видимой цели, но спрятанной где-то так глубоко внутри, что самому не видно и не сразу понятно. Твоя Цыпа лежала рядом с тобой, и сознание вернулось к ней первой. Когда я подошёл… знаешь, я позже столько раз «проживал заново» этот момент, что могу… вероятнее всего, перевру его, но что я могу сказать точно, я нашёл, что искал – покой. Я потом назвал его «ощущением дома». Просто вот эта тянущая боль и тоска внутри отпускали, когда я смотрел на тебя. Не важно, что это было: лицо, рука, изгиб ноги или просто твоя кроссовка. Это ощущение было настолько реальным, что спутать его с чем-то было невозможно. Альфия, не успев прийти в себя и понять, что она ничего не помнит, и ничего хорошего в ближайшее время её явно не ждёт, начала мне улыбаться. Эти её улыбки были похожи на горячий душ, когда ты промок и замёрз где-нибудь в Монреале под проливным дождём. Но даже они были… слишком далеко от чувства «дома». Оно успокаивало меня, прибавляло уверенности, что выкручусь, что-нибудь придумаю, в общем, выживу и другим не дам пропасть. Всё, что мне нужно сделать – это найти тебя, сесть рядом и закрыть глаза. Решения начинают приходить одно за другим, складываться в планы, цели: найти воду, место для ночлега, питание – океан, лес… вода – ручей. Жильё можно построить. А Альфия всё улыбалась – это было приятно, но не давало сил.

Он придвигает мой стул к себе, обнимает меня обеими руками. А ведь его объятия тоже всегда придавали мне сил, даже простые взгляды, пусть и издалека, позволяли не впадать в уныние, не опускать руки. Разве не старалась я всё время держать его в поле зрения, чем бы ни занималась в лагере? Разве кто-нибудь в деревне ждал его так, как ждала я, когда он увёл Хромого подальше от всех?

Он такой… обычный, живой, уязвимый и неидеальный, как и говорил сам, и я вижу всё это только теперь. А в лагере его образ сложился совсем иначе. Я ведь боялась его и, наверное, потому и нападала всё время. А он, оказывается, всегда был моей безопасностью, ранимой нежностью, частью меня.

– Это не было вспышкой, – признаётся. – Первыми стали проявляться детские воспоминания. Почему-то. Хотя, ясно почему – память предпочла начать с самого начала. Ты маленькая совсем, хрупкая до ужаса, и мне дают тебя подержать, подстраховывая снизу большими взрослыми руками. Можешь смеяться, но это – самое первое воспоминание о самом себе, потому что самое яркое. Потом ты гладишь меня по голове тёплыми своими ладонями – уже старше намного и я, и ты. И твои чёткие взрослые слова «не бойся». Я не помню, чего я боялся, но в тебе, двух, может, трёхлетней было достаточно магии и влияния на меня, чтобы прогнать все мои страхи.

Он прижимается к моему виску, убирает волосы от уха и хоть и шёпотом, но чётко говорит:

– Я люблю тебя. Ты ведь это помнишь?

Pistol – Cigarettes After Sex

Господи… я… прячусь в ладонях. Но разве скроешься от собственной глупости? Куда бы ты ни уехал, везде возьмёшь её с собой.

Перед глазами стена цунами над океаном, разломанные в щепки вековые стволы сосен и елей. Он едва не погиб, мы оба. Я вижу его впалые щёки и синяки под глазами, когда впервые прихожу в сознание после болезни. Я вижу… все изгибы нашего пути, всё то, что случилось, и всё то, что прошло мимо.

Мы живы, и это чудо. А чудо ли?

Я убираю от лица руки, потому что сейчас мне нужно сообщить ему важное.

– Скажи, ты допускал когда-нибудь мысль, что мы могли бы… ну, чисто теоретически, могли бы быть порознь? Может, и с другими людьми, а может и нет, но порознь. Чисто теоретически.

Всего лишь слова. Всего лишь звуки. Но заряд энергетического поля вокруг нас за долю секунды меняется на отрицательный. Тональность его вибраций взлетает до настолько высокочастотной, что я даже, кажется, слышу шум в ушах.

- Нет. Никогда.

- А я допустила.

В его взгляде грозовое небо, и пока оно не обрушилось на наши головы ливнем, нужно разогнать свинцовые тучи.

- За это хочу попросить у тебя прощения. Да и у себя тоже. Я очень, очень сильно тебя люблю. И больше никогда, никому, и ни за что на свете не позволю тебя забрать. Даже если это будет только память.

Это так волнительно - наблюдать за тем, как тяжесть в его глазах растворяется в чём-то совсем другом… тёплом и спокойном. Но мне хочется кое-чего другого.

- И ещё. Я обещаю быть ласковой и нежной… с тобой всегда. Очень ласковой и очень нежной. В общем, врублю на максимум. На всю мощность. И это… пошли уже… бельё давно высохло. Сколько можно уже? Что ты тянешь?

Его рот растягивается в улыбке, а в глазах – тягучая тьма. Вязкая, обволакивающая обоих.

- Ах же ты… Ты нарочно что ли? – внезапно озаряет меня догадка.

- Н-нет! Что ты, как можно! Я просто в предвкушении… полгода воздержания… ты хоть представляешь, какой у тебя долг?

- С процентами?

- Проценты… вообще, капец. Ты их не осилишь, точно тебе говорю.

- Ну… хотя бы попытаюсь.

Это длится всего долю секунды, но я успеваю заметить. И готова поспорить, он сам даже не догадывается, что сделал это – провёл кончиком языка по краю своих верхних зубов. А это означает, что он уже нажал на неё, на свою красную кнопку.

Я помню.

Запись в дневнике.

Мне никто не верил, потому что в это трудно поверить.

Потому что такие люди попадаются слишком редко, чтобы быть правдой.

Я была маленькой, глупой и не умеющей ценить. Как ни странно, но в семье настолько правильной, как моя, научили всему, кроме главного. Я хвастала подругам о том, что ему никто кроме меня не нужен, что у него нет друзей, а всех, кто мог бы стать его другом, он держит на расстоянии вытянутой руки. Ему скучно со всеми, кроме меня, его утомляют все, кроме меня. Словно бы я – это все его десять положенных в жизни настоящих друзей и все пять женщин, которых он действительно полюбит.

Подруги, конечно, не верили. Хоть и не признавались в лицо.

Его искренность и нежелание прятать быстро осадили в детстве, подсказав, что некоторые вещи лучше скрывать, если хочешь большего. Ради большего всегда жертвуй меньшим. И он быстро научился: завёл в себе безотказные японские кнопки: нажмёшь на белую, получишь сдержанность, на красную – страстность.

Самое печальное, на красную нажимать может только он. Я знаю, где белая, но понятия не имею, где он прячет красную. Даже в постели далеко не всегда получается заставить его нажать на неё. Он всегда хорош, всегда для меня. И очень редко, крайне редко для себя. Например, после долгой разлуки. В такие моменты, когда мы обнимаемся, и он целует меня, я понимаю, что ему безумно хочется нажать на красную кнопку. Тут главное не спугнуть, не сделать и не сказать ничего такого, что заставило бы его передумать. И если такое получится, в постели его рот будет сводить с ума не умением и старанием, а тем, как утоляет жажду и голод человека в человеке.

Мне вот что пришло в голову: почему о влюблённых говорят, что они «целуются» вместо того, чтобы говорить «целуют»? «Ся» ведь – возвратная частица, получается, целоваться – это целовать самого себя?

Он именно так это и делает, когда полностью отключает самоконтроль: перестаёт взвешивать и любит так, будто я – это и есть он сам.

Я дико, адски, до визга внутри себя обожаю, когда он вырубает этот треклятый самоконтроль, хоть и понимаю, что сама же и стала причиной его гипертрофированности в структуре его личности. И мне интересно, а может ли он «потерять» его? Что способно выбить его из зоны определённости?

Но он слишком рано понял, что контролировать нужно не только потребность сходить в туалет, но и потребность поцеловать кого-то тоже. На моём месте могла оказаться любая другая, но всё сложилось так, что именно я, будучи ещё совсем маленькой, невольно сделала его Человеком Рациональным, всегда взвешенным и сдержанным, спокойным.

Он не выбирал, его выбор словно сделали за него, показав ему меня ещё в младенчестве и, тем самым, поставив в известность, что я существую.

Мне важно знать, а что сама я из себя представляю? Заметил бы он меня среди тысяч других, разглядел бы? Примагнитило бы его ко мне так же точно или иначе? А если так же, но только… к другому человеку?

5 апреля 20ХХ

Конец

Мне хочется поблагодарить каждого, кто запрыгнул в этот корабль и отправился со мной в путешествие. Особенно тех, кто отважился на это, невзирая на барьер «не мой жанр». Это была очень тёплая, сердечная, искренняя команда, возможная только в тесном кругу тех, кто на одной волне. Я лично получила море удовольствия, и от неожиданного для себя самой жанра, и от тепла, исходящего от моих попутчиков. Очень хочется верить, что путешествие оказалось нескучным, хоть и получилось долгим ;)

С уважением

и благодарностью за отличную компанию,

Ваш Автор

Hania Rani – Buka – @arteconcert's Piano Day

Hania Rani – Komeda Part 3